Духовные и интеллектуальные поиски Лот-Бородиной привели ее к обращению в православие уже не в формальном плане, а глубоко личностно. Она признавалась, что ее с юности обошло стороной увлечение модернизмом[477], присущее также русской религиозной философии. По воспоминаниям Василия Зеньковского,
изучение средневековой литературы все время связывало М. И. с религиозными темами, но ей лично долго оставались чужды религиозные искания. Но вот она встретилась в начале 20-х годов XX века с русской эмиграцией. К этому времени – как свидетельствуют собственные признания М.И. в ее небольшой рукописной автобиографии – в ней заговорила с необычайной силой потребность личной религиозной жизни. Католичество, с которым она была очень хорошо знакома, не влекло ее к себе. А русская Церковь, в которой с такой силой, можно сказать, огнем проявлялась тогда религиозная жизнь эмиграции, покорила M. И. навсегда. Она жадно впитывала в себя различные веяния, бывшие в русской жизни, а когда окончательно определилась ее тяга к Православию, она обратилась к изучению св. Отцов[478].
На обращение Лот-Бородиной к христианской вере повлияло много факторов. Несомненно, переломным моментом, определившим переход «от филологии к теологии», была ее поездка в СССР в 1928 г. В 1929 г. Лот-Бородина какое-то время провела у доминиканцев в бельгийском Сольшуаре и именно тогда, на обратном пути, еще в поезде приняла решение вернуться в «Церковь родителей», мистическая традиция которой контрастировала с «трезвостью» и «расчетливостью» западной духовности[479]. Немаловажную роль в ее повороте к святым отцам сыграл Георгий Флоровский. В том же году Лот-Бородина на экуменическом коллоквиуме у Бердяева услышала доклад Флоровского «Мистическая традиция Восточного православия»[480], в котором подчеркивался литургический характер восточного христианства, и сама заинтересовалась этой проблемой. Вскоре она обратилась в письме к Флоровскому с просьбой привезти ей книгу «об афонской мистике», которую он ей показывал и обещал «на прошлогоднем своем докладе в Clamart»[481].
Конец 20-х – начало 30-х гг. можно считать новой вехой в творчестве Лот-Бородиной. Именно тогда она обратилась к религиозным вопросам, определившим дальнейшую тематику ее исследований (см. гл. III). Как раз в это время в Париже появился Владимир Лосский, который изучал средневековую историю на семинаре Фердинанда Лота и который тоже – хоть и независимо от Лот-Бородиной – станет крупным специалистом по восточнохристианскому богословию. В 1928 г. Лот-Бородина вместе с «Володей Лосским» посещала курс известного философа-медиевиста Этьена Жильсона[482] в Католическом институте, благодаря которому познакомилась с творчеством Эриугены, св. Ансельма Кентерберийского, св. Бернарда Клервоского[483] и современной католической мыслью. Жильсон, в свою очередь, в письме к Фердинанду Лоту выражал радость по поводу того, что Лот-Бородина заинтересовалась его работой «Данте и философия»[484]. Кроме того, она слушала лекции историков Церкви Жюля Лебретона[485] и Поля Альфандери[486], которого она называла своим «наставником и другом»[487]. Она тяжело переживала кончину последнего, о чем писала Добиаш-Рождественской: «В конце мая я потеряла моего eher Maitre, PaulA Alphandéry; он один в Сорбонне интересовался мною и поддерживал меня (с Gilson я давно разошлась, хотя продолжаю ценить его как профессора)»[488].
В результате глубоких исследований Лот-Бородиной, в 1932–1933 гг. в «Журнале по истории религий» была опубликована ее замечательная серия обширных и серьезных статей, посвященных теозису как одному из главных догматов православия, подразумевающему уподобление Богу, единение с ним посредством благодати, обожение, и нашедшему выражение в мысли греческих отцов Церкви до XI в. Впоследствии статьи были изданы отдельной книгой[489]. Эти работы принесли ей репутацию «богослова»[490]. Как отметил Зеньковский, Лот-Бородина обнаружила «и богословскую проницательность, и серьезный научный подход к историческим вопросам», поэтому он даже выступил в Совете Богословского института св. Сергия (который, по словам Мирры, «сослужил большую службу в эмиграции»[491]) с предложением «дать ей звание доктора богословия honoris causa». Однако Зеньковский наткнулся на «решительное сопротивление» коллег («неправых, – по его словам, – в отношении М.И. уже потому, что они не знают почти совсем ее работ»)[492]. Впрочем, Лот-Бородина оказала немалое влияние на Семена Франка (см. гл. IV), который благодаря ее трудам «проникся “восточной идеей”»[493]. Сама же Лот-Бородина неуютно чувствовала себя в академической среде. Когда Татьяна Сергеевна Франк приглашала ее выступить на вечере памяти С. Л. Франка в Свято-Сергиевском богословском институте, она отказалась, оправдываясь:
Ни в коем случае, уже как женщина, не могу говорить публично среди профессоров. Вообще я избегаю выступлений вне интимного круга[494].
Начиная с 1935 г. главным героем исследований Лот-Бородиной стал византийский праведник Николай Кавасила, которому она посвятила несколько статей и книгу «Николай Кавасила: духовный византийский наставник XIV века», вышедшую через год после ее смерти. Она также писала о таинствах (в частности, Евхаристии), Богородице, святых, блаженстве, мученичестве и других важных аспектах христианского вероучения в широкой перспективе – высказывая православную точку зрения, но и проводя сравнительный анализ различных вопросов православия в сопоставлении с западной традицией.
По вопросам патристики Лот-Бородина консультировалась с о. Василием Кривошеиным, с которым переписывалась в 30-е гг. прошлого века, выражая радость по поводу «этой живой связи с православным Востоком»[495]. В частности, ее интересовала практика и время возникновения Иисусовой молитвы. С монахом Василием Лот-Бородина делилась следующими планами: «Моя мечта написать целую книгу для французских католиков о spiritualité orientale (о восточной духовности), включая сюда и мистику литургическую (о православной литургии уже посильно сейчас печатаю ряд статей в журнале “R[evuе] des Sciences théolog[iques]”), и мистику от Евагрия до Паламитов, inclusivement [включительно. – Т. О.]»[496]. Она просила о. Г. Флоровского во время его поездки на Первый Конгресс православных богословов в Афинах передать Кривошеину ее статьи о слезном даре и о крещении, поясняя:
Дело в том, что один из б[ывших] учеников Бердяева, Вс[еволод] Кривошеин, ныне монах на Афоне, написал (в Arch[ivum] Kondakovi[an]-um[497]) этюд о Паламе, в к[ото]ром он упоминает – о чудо – о моей работе о theosisе. Поэтому я бы желала, чтобы и последние мои вещи попали в его руки. Думаю, что Вам нетрудно будет сделать это на месте[498].
Именно Флоровский привез из этой поездки по просьбе Лот-Бородиной брошюру о. Кривошеина о Григории Паламе[499]. Годом позже она передавала о. Кривошеину привет через того же о. Георгия, отправляющегося на этот раз в паломничество на Афон[500].
Лот-Бородина часто печаталась в философской и богословской католической периодике: «Кармелитских исследованиях» («Études carmélitaines»), «Бенедиктинском ежемесячнике» («Benediktinische Monatschrift») и в доминиканском органе «Revue de Théologie et de Philosophie», издаваемом Богословским колледжем в Сольшуаре и редактируемом о. Ивом Конгаром[501]. Она делилась своей радостью с Бердяевым:
Представьте себе, доминиканцы в восторге от моей первой [статьи. – Т. О.], просят сотрудничать в R[evue] des sciences philos[ophiques] et théolog[iques] и заявили Mlle Zeller, что для них самое интересное, что пишут сейчас в Париже, это – аprès Berdiaeff [после Бердяева. – Т. О.] – Mme L-B! Зовут нас вместе <…> для беседы[502].
Впоследствии к списку изданий, где публиковалась Лот-Бородина, добавится англиканский журнал «Oecumenica», заказавший ей в 1939 г. две статьи (известна только одна)[503], а также экуменический ежеквартальник «Иреникон» («Irénikon»), выпускаемый бельгийским монастырем Амэ-Шеветонь[504] и подающий «прекрасный пример не только христианской терпимости, но и вдумчивого проникновения в сокровищницу православного Востока»[505], в котором она руководила «патристической страницей»[506]. Лот-Бородина писала, что в «Ирениконе» ее «труды весьма ценятся; там имеются и старые бенедиктинцы, к[ото]рые меня усиленно приглашают в свой монаст[ырский] центр, находящийся в Бельгии, но мне это не по дороге»[507]. В первую очередь к «старым бенедиктинцам» относится о. Климент Лялин[508], с которым Лот-Бородина познакомилась, вероятно, в 1939 г. на конференции общества сближения англиканских и православных Церквей свв. Албана и Сергия в Англии и с которым переписывалась в 1940–1946 гг. по-русски и по-французски[509] по вопросам «братского единения». В частности, она писала ему: «Я искренне рада, ч[то] Вы одобрили мои réflexions относительно З[андера][510] и его thème œcuménique»[511]. Кроме того, Лот-Бородина интересовалась, является ли для католиков «церковная доктрина обязательной для паствы», поскольку «у нас, православных, не существует всякого <…> obligation, нет вообще, строго говоря, полного учения святоотеческой литературы»[512].
Лот-Бородина также сотрудничала с межконфессиональным органом «Бог живой» («Dieu Vivant»), который оценивала как «самый сейчас интересный журнал в смысле богатства information spirituelle»[513]. По ее словам,
католические журналы буквально рвут меня в настоящий момент на части, но я чувствую, что рано или поздно я окажусь для них препятствием и произойдет неизбежный разрыв. Спешу впрочем отдать дань их весьма полной корректности и исполнительности, так как никакого давления на меня никто не оказывает и нападение готовится пока что только в стане «католиков восточного обряда», с которыми мне совсем не по пути[514].
В конце жизни Лот-Бородина писала сестре: «Возможно также буду сотрудничать в “Вестнике Московского Экзархата”, где у меня некие связи»[515], однако ее публикации в этом издании не появились.
Лот-Бородина представляла во французских журналах новинки русских философов и богословов (см. гл. IV). Как уже упоминалось, в 1910-е гг. она выступала с критикой работ Григория Алексинского и Петра Полежаева; еще одной из рецензируемых ею книг было исследование Георгия Лукомского[516] «Киев, святой русский город», посвященное храмовому искусству Киевской Руси[517]. Лот-Бородина также опубликовала рецензию на книгу Татьяны Манухиной о святой XIV в. княгине Анне Кашинской, в которой отметила:
Умно и тонко задуманная и во всех планах выполненная, а также не менее хорошо изданная, книга эта является ценным вкладом в сокровищницу нашей родной святости. Вместе с тем она представляет собой совершенно новый литературный образец агиографии. Такая новизна подхода, пусть и смущающая с непривычки некоторых, должна быть отмечена критикой как первый опыт единственно возможного в наш век писания «житий»[518].
Лот-Бородину часто приглашали с докладами на религиозные темы. В 1931 г. она писала, что готовит на конец октября сообщение о созерцании в православной Церкви («La doctrine de la contemplation dans l’Église orthodoxe») в. обществе Ренана[519]. «Как видите, я разворачиваюсь»[520], – не без гордости извещала она Г. Флоровского, приглашая его в другом письме на свое выступление:
Спешу Вас уведомить, что в буд[ущий] четверг, 24го декабря, я буду читать доклад в обществе имени Ренана на тему «La doctrine de la Contemplation de l’homme d[an]s l’Église grecque». По всей вероятности, я прочту лишь первую часть, иначе будет слишком длинно и пришлось бы сократить прения. Ваше присутствие более чем желательно, и я уже дала Ваш адрес, т[ак] ч[то] на днях Вы получите повестку. Очень прошу Вас дать мне адреса Ильина[521] и Карташева[522] и, если возможно, предупредить их для той же цели, ибо это не публичное собрание и необходимы приглашения[523].
Лот-Бородина убеждала Флоровского принять участие в обсуждении ее доклада, продолжая в очередном послании:
Решено, что я прочту лишь первую часть – о богословских основах доктрины, а вторую о мистич[еском] опыте – в феврале. <…> На всякий случай, посылаю Вам еще приглашение, – если бы Вы могли передать Карпову[524], то это было бы очень интересно. Для Ильина и Карташева я дала адрес Бог[ословского] инст[итута], что довольно пикантно в связи с именем Ренана. Кажется, мое выступление там всех удивит, но это свободная трибуна религ[иозной] мысли и я поставила условие, что будут христиане – католики (два-три человека из интересных всего) и, разумеется, православные. Поддержите, пожалуйста, добрые люди![525]
Сохранился отзыв об этом выступлении Татьяны Манухиной, писавшей Вере Буниной[526]:
Я пришлю Вам статью Мирры Ивановны Lot-Бородиной – ее доклад, прочитанный в обществе Ренана прошлой зимой: «La doctrine de la “deification” dans l’Eglise grecque jusqu’au XI siècle». Она сумела – и очень отчетливо – наметить все различия в самом учении о Боге, мире и человеке у православных и у католических богословов[527].
Стоит особо подчеркнуть, что Лот-Бородина принимала участие в двух заседаниях Французского философского общества. Первое, состоявшееся 23 декабря 1933 г. с участием Габриеля Марселя, Леона Брюнсвика[528] и других выдающихся философов, было посвящено творчеству Карла Барта. Лот-Бородина отстаивала право на рациональное обоснование истин веры, соглашаясь с подходом католической философии, в частности, Габриеля Марселя[529]. Она отметила, что подход К. Барта, рассматриваемый уже с чисто богословской и библейской точки зрения (единственной, которую Барт принимал), не соответствует словам книги Священного Писания «Сотворим человека по образу нашему» (Быт 1:26). Вопреки утверждению Барта об абсолютной трансценденции Бога, «в нас должна имманентно присутствовать некая имманентность божественного»[530]. Греческие отцы – подчеркивала Лот-Бородина – учили не только тому, что сущность Бога совершенно непостижима, но и что человек сотворен по образу и подобию Бога, а это и является главным основанием достоинства человека, более того, его обожения. Кальвинистское пессимистическое богословие, представляемое Бартом и подчеркивающее греховность человека, далеко как от православной, так и от католической богословской традиции, – делала вывод русская медиевистка.
Второй раз Лот-Бородина участвовала в дискуссии, организованной 23 ноября 1935 г. Французским философским обществом на тему демографической проблемы. Она отметила, что женщины уже не хотят быть «слепым и бессознательным инструментом»[531]в обществе. Снижение рождаемости, по ее мнению, не есть проявление морального нравственного упадка, напротив, современная ей эпоха характеризуется подъемом духовных сил. Это видно на примере французских семей, отличающихся, по сравнению с семьями других стран, высоким нравственным уровнем. «Мадам Лот» в заключение сказала: «Я верю, что мы должны по-настоящему доверять всем этим моральным силам; несмотря на трудности нашего времени, будущее французской семьи оправдает возлагаемые на нее надежды»[532].
Вскоре после окончания Второй мировой войны Лот-Бородина писала сестре И. И. Любименко в Ленинград:
Особенно меня интересует церковный вопрос, вернее новая ориентация возродившегося там Православия. Ведь я уже 15 лет изучаю православный Восток и создала себе имя в различных экуменических кругах своими писаниями[533].
Однако Лот-Бородина не была наивной и трезво оценивала ситуацию на своей родине. Она писала о России, что это – страна «неугасимых чаяний и великих достижений, но также исторических катастроф и провалов в бездну, – русская слишком широкая, неукротимая натура на лоне безбрежной печальной северной природы»[534]. Находясь в гуще церковных событий и изменений, происходивших в Православной церкви, она критиковала религиозную политику СССР, а также Московскую патриархию (для нее «совершенно неприемлемую»[535]) за сотрудничество с коммунистической властью: по ее словам, церковь в Советской России «является, по-видимому, послушным орудием правительственной] пропаганды»[536]. В то время как «русский Париж» был «в полном восторге» от советской послевоенной религиозной политики – преимущественно «по националистическим причинам»[537], Лот-Бородина предупреждала об опасности «аморального коммунизма, лишь прикрытого фиговым листком <…> псевдорелигиозной терпимости» и заключившего неписанный «конкордат» с Церковью, которая «сознательно национализирует православие»[538]. В этом же духе звучит высказывание Лот-Бородиной из письма к Т. С. Франк, отправленного 21 декабря 1952 г.: «Сейчас идут предрождественские дни во всем христ[ианском] мире и только наша провинциальная Ц[ерко]вь горделиво празднует Рождество в январе!»[539] Тем не менее, согласно ее характеристике,
православие сейчас пользуется всеобщим почетом и на Востоке престиж его сильно возрос. Лично я нахожу, ч[то] во всем этом истинной духовности не чувствуется, а лишь чисто реалистическая позиция, к[о-тор]ая все же указывает на необходимость сов[етской] власти считаться с наличием <…> народной веры. Значит, это все-таки положительное достижение[540].
Выступая против всяческих проявлений национальной гордыни, Лот-Бородина считала, что Русская православная церковь отошла от подлинной традиции христианского Востока, хотя в письме к сестре, которое, по понятным причинам, проходило через руки цензоров, ее оценка не только более сдержанная, но даже одобрительная:
Сейчас и у Вас возобновляется живой интерес к церковной жизни, тем более что русская Церковь показала огромный пример патриотизма, жертвенной любви к Отечеству и полное неприятие фашизма. Я всегда считала, что христианство по существу демократично и антикапитали-стично, в особенности православие, которое мне всего ближе. Если бы ты знала, как меня тянет на старую родину[541].
Лот-Бородина также интересовалась, празднуется ли в СССР Пасха «вне церковных кругов с традиционными куличами, крашеными яйцами и т. д.»?[542]
Следует упомянуть о полемике, разгоревшейся в связи с публикацией в «Пути» статьи Антония Карташева «Русское христианство»[543]. Лот-Бородина критически отнеслась к позиции автора, считая, что он неправомерно видит русскую религиозность в слишком радужном свете:
Изгнанным «правды ради» естественно идеализировать покинутый отчий дом, особенно когда он стал поруганным храмом. Однако в этой идеализации кроется опасность и даже соблазн: опасность прельщения образом безвозвратного прошлого, зов назад, а не вперед, соблазн миража, т. е. самообман. Вот почему набросанная в «Пути» (№ 51) талантливым пером А. В. Карташева картина дореволюционной русской религиозности вызывает в нас невольный протест. В этой идиллической картине не видно теней и вся она сияет блеском потерянного рая[544].
Не отрицая «великого исторического значения русской духовной культуры», Лот-Бородина отвергала «религиозный национализм», «гипертрофированный ритуализм» и «примитивный народный адогматизм»[545]. Более того, она упрекала Карташева и других своих соотечественников в том, что они «погрешают против элементарной вежливости», что выражается, в частности, в отсутствии благодарности за присланные ею книги и статьи (в частности, Карташеву она одолжила единственный экземпляр, принадлежавший мужу, французской диссертации О. Добиаш-Рождественской[546]). В статье «О церковной культуре мирян» Лот-Бородина с прискорбием констатировала
общий низкий культурно-религиозный уровень большинства наших приходов. Налицо искренняя набожность, сравнительно усердное посещение храма, внешняя церковность, но на них лежит печать серой рутины и полного равнодушия к «единому на потребу»: к жизни духа и к сокровищам многовекового христианского творчества. Речь идет здесь не о простой некультурности и даже не об индифферентизме, которые объясняются трудными условиями беженского существования. Зло лежит несравненно глубже: в плоскости сознательного ограничения горизонта; не столько нечувствия, сколько отрицания. Это уж принципиальная религиозная антикультурность. Откуда сие? Прежде всего от старочтимых навыков «бытового» православия. Но в ту пору антиинтеллектуализм масс был плодом невежества и не препятствовал духовному росту. В настоящее же время, при инстинктивном недоверии ко всему, что находится за пределами обряда и обычая, налицо настоящее духоборчество, в форме воинствующего опрощения и культурной безграмотности. Так на фоне традиционного «обрядоверия», законного лишь в подчинении высшему началу церковного благобытия, утверждается торжество буквы littera qui occidit (буква, которая убивает). Сакрализуется голая материя культа, что явно препятствует излиянию Того, «Кто дышет, где хочет». Между тем именно восточное христианство по самому существу своему насквозь пневматично[547].
Понятен призыв Лот-Бородиной к смирению, которое «во всем христианстве, равно на Западе и на Востоке» есть «начало, корень, основание, источник» [548].
«[Б]ряцающим кимвалом» звучат все рассуждения о «соборности» как исключительной привилегии нашей (т. е. русской) Церкви и соответственные восхваления народа «богоносца». Именно этот апофеоз мнимого избранничества, это «лжесмирение паче гордости» привели нас к национально-религиозному превозношению, следовательно, к искажению светлого пасхального лика Православия. Ибо Христос воскрес для всех. <…> Где то чувство вселенскости, которое некогда считалось благороднейшим свойством русского человека?[549]
Лот-Бородина обращалась к русской эмигрантской молодежи с пламенным посланием:
Нас лично больше всего волнует резкий контраст между: с одной стороны, неутомимым миссионерством наших маститых экуменистов, ищущих при всей стойкости утверждения своего credo, контакта и сближения с инославными, а с другой, безапелляционным осуждением всего «чужого» (вплоть до неприятия «нового» стиля) – массами мирян, к православной Церкви себя причисляющих. Пока такой антагонизм существует, пока эта масса продолжает вариться в собственном соку и давно везде отживших предрассудков и «магических» суеверий, нельзя ожидать положительных результатов от экуменической и даже просто просветительной деятельности иерархии и ее сотрудников в миру. Слишком сильна в толще верующей эмиграции нетерпимость, ксенофобия, боязнь новизны, не допускающая никакой реформы, упорный отказ от всякой проблематики… Словом, триумф мертвящей косности. Поэтому мы решаемся обратиться с призывом к молодому активному поколению невольных апатридов: Духа не угашайте! Отдайтесь сердцем и умом не одному обереганию, но и приумножению истинно христианских ценностей[550].
Лот-Бородина посещала церковь Введения во храм Божией Матери (церковь РСХД) в Париже и была очень расстроена после ее «исчезновения» с Монпарнаса, поскольку «привязалась духовно и душевно к ней и ее священнослужителям»[551]. Она особенно ценила за «святую простоту и примерное стояние перед Богом»[552] о. Виктора Юрьева. Позже храм Введения, принадлежавший Константинопольскому патриархату, был перенесен на ул. Оливье-де-Серр. Еще чаще Лот-Бородина любила молиться в ближе расположенной Покровской церкви на ул. Люрмель, где находился также женский комитет. Она очень уважала митрополита Евлогия[553] и посещала его на ул. Дарю. Он помог ей понять, что сердцевина православия есть таинство литургии. В то же время, как уже отмечалось, Лот-Бородина оставалась убежденной противницей любых «претензий» русского православия на свою исключительность, полагая, что они лишены каких бы то ни было оснований:
Как нелепо – и, по-моему, глубоко фанатично – отрицание благодати вр[имско]-кат[олической]Ц[ерк]ви, к[ото]рая продолжает «давать» святых и обладает такой харизмой, к[а]к подлинные чудеса Лурдского явления Б[ожьей] Матери! Я уверена, ч[то] и протестантизм <…> может вести к спасению своих лучших чад[554].
По мнению Лот-Бородиной, совершение литургии и причащение в православии «так сложно по сравнению с Католич[еской] ц[ерко]вью, к[отор]ая здесь несравненно ближе к первохрист[ианской] традиции»[555]. В Вербное воскресенье 1936 г., в 24-ю годовщину свадьбы она могла быть только в католическом храме в Фонтене-о-Роз и писала, что «это замечательная служба с чтением всех Страстей в 3 голоса после благословения “branches d’olivier” [ветвей олив. – Т. О.] и процессией»: «как видите, я эклектична»[556], – сообщала она Флоровскому. Лот-Бородина считала, что в Католической церкви также существуют свои «теологумены» и что она «дает широкий простор» для обсуждения богословских проблем, в то время как «у нас всегда крайности»[557]. Она высказывала следующее убеждение:
[К]то решится отрицать существование такой [подлинной святости. – Т. О.] в западном средневековье, где подвизались такие герои духа, как Бернар Клервосский, Франциск Ассизский, Жанна д’Арк, св. Екатерина Сиеннская, а в наше время налицо такие воистину небесные явления и образы, как чудеса Лурда, «маленькая» св. Тереза, кюре д-Арс?..[558] Все эти претворения в жизнь, в полноту христианского благобытия, принадлежат инославной Церкви. Смеем ли мы тогда, не принимая той доктринальной почвы, на которой выросли эти цветы святости, нам пусть и чуждой, клеймить их высокомерным презрением? Можем ли мы даже победоносно противопоставить на всем протяжении нашей истории, особенно в нынешние дни разрухи и церковных распрей несравненно большие духовные достижения? – вопрос, на который можно лишь ответить скорбным молчанием[559].
Долгое время Лот-Бородина печаталась преимущественно по-французски. В 30-е гг. исключение составляли ее публикации в журнале «Путь»[560], а в конце жизни, особенно благодаря Никите Струве[561], она все чаще писала также на родном языке[562]. Последнему она сообщала:
Я готова откликнуться на приглашение РСХД, тем более что его журнал мне очень симпатичен. <…> Если бы у меня было хоть немного свободного времени – и сил, – я бы охотно давала бы изредка заметки о французских новейших книгах по религиозным вопросам, ибо очень печально, по-моему, что русская молодежь за рубежом так мало знает о католической современности, от которой могла бы многому поучиться[563].
Этот замысел не был вполне реализован, хотя Лот-Бородина опубликовала в «Вестнике РСХД» несколько статей, стихотворение, одну рецензию и полемическую реплику по поводу призыва С. С. Верховского, пытавшегося навязать Русскому христианскому студенческому движению слишком узкую идеологию – «настоящий обвинительный акт против церковного невежества и непозволительной религ[иозной] ксенофобии наших мирян»[564]. По этому поводу она не скрывала своего негодования:
Непонятно, как умный и тонкий профессор-богослов может столь жестоко ошибаться в методе «обращенства», выдвигая на первый план открытую борьбу с ересями. Нам без малейшего колебания предлагается всемирный крестовый поход, долженствующий привести на лоно единоспасающего Православия свыше четырехсот миллионов римских католиков (а их немало и на Востоке!), когда им будут объяснены – доказаны? – их многовековые заблуждения, среди которых все же уцелели кое-какие крупицы православной истины! Помимо того, что здесь налицо утопия, оторванная от всей исторической и реальной действительности, мы должны с сожалением констатировать, что от прозелитизма автора веет не пламенным духом братской любви и служения истине, а холодным аффектом фанатизма. Трезвенности здесь нет и следа. <…> Необходимо также помнить, что ядро разногласий между христианскими исповеданиями не столько в догматическом их расхождении, сколько в различии типов духовности. Духовные же ценности чужой веры надо уметь уважать[565].
Редакция в лице И. В. Морозова[566] и Н. А. Струве одобрила обличение Лот-Бородиной «невежества и духовной косности православной эмиграции», ибо, по ее словам, реплика была написана «довольно сильно» – «не в бровь, а в глаз»[567]. С. Верховский оправдывался, что все упреки его критика «основаны на недоразумении»[568], однако Лот-Бородина была непреклонна:
К сожалению, полемика обычно приводит к еще большему непониманию и расхождению… <…> [Я] не могу не возразить по существу несколько слов автору «Православия, его познания и проповеди», обвиняющего меня по меньшей мере в клевете! Совершенно ясно, что выражение «крестовый поход» понимается здесь не как физическое насилие, а как выступление на идейную брань, которую открыто признает г-н Верховский, считая обличения заблуждений в вере священным долгом каждого православного. Мне же оно представляется, при отсутствии братской любви и понимания иных христианских исповеданий – опасным фанатизмом. <…> Не следует ли ученым блюстителям чистоты истинной веры выяснить самую возможность у нас таковых недоразумений? Увы, полноты христианской истины во всех ее планах – особенно в жизненном – на земле нет, а только меньшее или большее приближение к ней. Посему нам надлежит прежде всего неустанно и смиренно трудиться над осуществлением этой максимальной близости, возвращаясь к истокам Откровения и к вселенской Традиции, слишком часто позабытой[569].
Лот-Бородина очень любила посещать монастыри. Ежегодно она совершала поездку в небольшой православный монастырь в Бюсси-ан-От в Бургундии к матери Евдокии[570] и к ее родной сестре, матери Дорофее[571]. Это сильно повлияло на ее духовное становление:
Коренной переворот произошел во мне после моего месячного летнего пребывания в Покровской обители у м[атери] Евдокии в Bussy-en-Othe (б[ывшая] усадьба известного вам проф. Ельяшевича[572]). Это была настоящая retraite [реколлекция. – Т. О.] для меня, особенно повлияла благотворно одна изумительная встреча со старой эмигранткой, прошедшей через огонь, воду и м[едные] трубы. – Такой веры – и такой исполненной подлинных чудес жизни – я и представить себе не могла. Благодаря всему этому, моя былая религиозная страсть и религ[иозная] интуиция смешались (вернее, претворились) с живым духовным опытом и явился новый молитвенный дар, как первое проявление моей способности[573].
Во многих письмах Лот-Бородиной появляются признания, что именно в Покровской обители она восстанавливала свои духовные и душевные силы, отдыхала от волнений и тревог, размышляла и писала. Отсюда истекает ее характеристика монашества и жизни в миру:
Я расхожусь с Бердяевым, ибо всегда считала все формы монаш[еского] жития немалым духовным деланием, а порой и подвигом духовным, но у мирян путь иной и другие задания, другая активность – на первом месте, volens nolens, семья и бодрствующая мысль о ближних, о поддержке, о соц[иальной] работе, особенно в наш жестокий, железный век[574].
В другом письме Лот-Бородина продолжала тему «монашествования в Церкви»:
катол[ическому] миру, по-моему, грозит скорее обратная опасность, хотя в наш век déchristianisation du monde [дехристианизации мира. – Т. О.] Церковь должна действительно идти в народ, открыто нести благую весть в классы, сбитые с истинного пути атеистич[еской] пропагандой. Что касается православия, то оно под западным влиянием начинает «апольствовать активно»[575].
Лот-Бородина имела глубокий опыт Богообщения, о чем свидетельствуют ее письма. К примеру, она ооглашалась с С. Л. Франком: «То, что Вы говорите относительно] опытной религиозной истины, мне особенно близко и понятно, ибо те же экспериментальные проблемы волнуют и меня, хоть моя переоценка дух[овных] ценностей выливается в иные формы <…>, конкретные»[576]. Христианство было для нее не отвлеченным мировоззрением, а живой связью с Христом. Однако ей было дано испытать также чувство покинутости, которое есть верный признак приближения к Богу. Лот-Бородина признавалась Н. А. Бердяеву:
С одиночеством душевным примириться не так трудно, но духу быть одному тяжко, и от этого одиночества спасает только то чувство близости Бога, <…>, к[ото]рого жажду как единственного в мире истинного блага. <…> Если «nuit obscure» [темная ночь, «ночь духа». – Т. О.] преддверие светлого храма, то я готова <…> долго пробыть во мраке[577].
Как уже отмечалось, Лот-Бородина никогда не отступала от своего усиленного духовного борения и часто была вынуждена превозмогать трудности в совершении религиозных практик. Она очень переживала по поводу болезни о. Сергия Четверикова[578], которого любила «видеть и слышать в церкви»[579], а после его отъезда писала:
Это было воистину тяжелым испытанием и вновь подтвердило мое печальное мнение о «русском христианстве», в частности, эмигрантском. Я даже пожаловалась Владыке[580].
Отныне Лот-Бородиной трудно было найти своего духовного руководителя (directeur spirituel), а между тем, как она признавалась С. Л. и Т. С. Франкам,
я в таковом особенно нуждаюсь по причине полного религиозного одиночества среди моих неверующих близких. Кроме того, из-за плохого здоровья и расстояния, почти не бываю на службах, к[ото]рые так люблю, да и не участвую в соборной церковной жизни, что весьма прискорбно[581].
Лот-Бородина общалась как с православными, так и с католическими священникам и при этом замечала в письме Т. С. Франк:
Что же касается духовного водительства, то Вы совершенно правы; наша Церковь не воспитывает настоящих пастырей, и я об этом вчера еще говорила с отцом Киприаном Керном[582] (С[емен] Л[юдвигович] его знает), к[ото]рый был у меня. Сама испытала то же, что и Вы, и душевно была совершенно одинока в черные дни, именно душевно, ведь оно есть мост, ведущий простых смертных к духовному, т. е. «единому на потребу». <…> Рим имеет огромный историч[еский] педагогич[еский] опыт, традиции, и психология, и антропология им изучена до глубины, между тем к[а]к прав[ославные] батюшки совсем этой науке о человеке не научены. М[ожет] быть, в Сов[етской] России дело обстоит иначе, но и там обрядность на первом месте, ибо за церк[овную] ограду никого не пускают. По этому вопросу я собрала кое-какой материал и делала доклад в католическом кругу. Личные мои отношения с католич[еским] духов[енством] – больше с монахами – прекрасные, но вести меня или влиять на меня так или иначе они не могут, вероятно, п[отому] ч[то] мы сходимся в ином плане, в совместной богосл[овской] работе или отвлеченных спорах на ту же тему[583].
Лот-Бородину привлекало в католичестве не только интеллектуальное основание, но и тот факт, что
католические священники уже потому б[олее] приспособлены к настоящему] служению, ч[то] они не женаты и посему пекутся пр[ежде] всего о нуждах своих прихожан. Вот почему я всегда стояла за целибат светского духов[енства][584].
По этому поводу Лот-Бородина дискутировала с вышеупомянутым о. Киприаном Керном, преподавателем Свято-Сергиевского института в Париже, который «подчеркивал важность православной традиции женатого духовенства»[585] и 1 (14) апреля 1945 г. писал ей о необходимости «освящения брака и жизни, освящения всего общего дела человеческого на земле, ради которого слово стало плотию, благодаря именно тому, что и священники своею брачною жизнью так тесно входят в освящение этого земного бытия»[586].
Подводя предварительный итог вышесказанному, стоит отметить, что никто лучше самой Лот-Бородиной не смог бы выразить то, какое место занимали в ее творчестве религиозные вопросы. В письме к сестре Инне Ивановне Любименко – та была атеисткой – она призналась, что научная работа, которой она занимается, есть «основной нерв» ее существования, но именно религиозная вера составляет его «ядро и залог»[587]. «Неужели вы не видите даже с исторической марксистской точки зрения, насколько учение Христа по существу социально в смысле справедливости и равенства?»[588] – писала она в Ленинград за несколько месяцев до смерти. «Действенная вера» была для Лот-Бородиной великим утешением особенно в «дни скорби и потерь»[589].