Лот-Бородина была образцовой матерью и женой. Она часто посещала семинары профессора Лота (особенно во время Первой мировой войны) и дважды в неделю сопровождала его в поездках в Париж, а также за границу: в Германию, Швейцарию, Бельгию, Испанию и Италию[344]. Мирра отлично готовила (австрийский коллега Лота Эрнст Штайн[345] вспоминал «восхитительные пирожные», которые «мадам Лот» пекла во время его пребывания во Франции в 1931 г.[346]) и заботилась о доме и семье. Брак с Фердинандом Лотом был счастливым, несмотря на то, что «Мирра Ивановна была верующей, православной, а профессор, как и положено французскому интеллектуалу (комильфо), был атеистом, антиклерикалом и вообще человеком очень левых взглядов»[347], не разделявшим, однако, социалистических симпатий. И все же в письмах Лот-Бородиной появляются ноты, выражающие сложность ее семейной жизни: «Семья – мой крест, но т. к. у каждого свой, то роптать нельзя», – признавалась Лот-Бородина Н. Бердяеву[348], а в письме к Т. С. Франк она сокрушалась:
Люди вообще, даже близкие, меня не могут поддержать, и приходится искать самой и молиться. Для меня наиболее действенна, с одной стороны, та жизнь таинств, к[ото]рой я по болезни и условиям домашней] жизни, увы, лишена, – с другой, вся та мировая трагедия, свидетелями к[ото]рой мы поставлены в наш жестокий век[349].
Более радостное откровение содержалось в ее письме к сестре Инне, посланном три года спустя: «С Диди у меня теперь прекрасные отношения, оба мы стали мягче и терпимее в старости и духовно ближе, хотя натуры у нас полярно-противоположные и раньше я это ощущала довольно болезненно»[350]. Согласно сделанному ею признанию,
я же лишь теперь почувствовала всю глубину и силу моей супружеской любви. Наш брак в этом отношении особенный, т. к. при отсутствии изначальной влюбленности, по кр[айней] мере, с моей стороны, с годами связь все крепла и все облака исчезали с горизонта[351].
Несмотря на то, что муж Лот-Бородиной не разделял ее религиозных исканий, он тем не менее не чинил абсолютно никаких препятствий ее личному духовному развитию. Профессор Лот уважал и принимал всех верующих – будь то католики, православные, протестанты или евреи, и был дружен со многими священниками[352]. Впрочем, средняя дочь Лотов Марианна вовсе не считала отца антиклерикалом, вспоминая, что он «восхищался замечательной культурной работой, проводимой Церкoвью, энциклопедиями, составляемыми религиозными орденами, особенно бенедиктинцами; он сохранил прекрасную память о капеллане колледжа Сан-Барб-де-Фонтене-о-Роз». По ее словам, у отца была «глубоко религиозная душа». Сам Фердинанд Лот во время своего юбилея в 1946 г. поблагодарил «ту таинственную силу, которую древние называли Судьбой, а верующие называют Богом»[353]. Лот-Бородина расценивала его взгляды как агностицизм с одновременным проявлением своего рода деизма и пантеизма, осознания единства человека и природы. История для профессора Лота – это «ответ человека Богу». В 1934 г. супруги Лоты отмечали серебряный юбилей совместной жизни. Поздравление пришло также от Ольги Добиаш-Рождественской, и оно тронуло их «до слез»[354].
Лот-Бородина любила вместе с мужем, а еще чаще одна отдыхать на лоне природы, на берегу моря или океана, в горах, «где не только природа дивно хороша – дремучие леса и альпийские луга, горные потоки и <…> скалы, но вся атмосфера словно пронизана духовной красотой, словно насыщена религиозными флюидами»[355]. Она периодически лечилась в санатории в Бе-ле-Бен (Bex-les-Bains) в Швейцарии, где встречалась со своей приятельницей Mme Scale и часто бывала на своей просторной даче в Трегастеле в Бретани («5 больших комнат + кухня и передняя, столовая в два окна, из коих одно оч[ень] большое – на море, а другое напротив, en pleine campagne»[356]), приобретенной Ф. Лотом в 1933 г. Оттуда Лот-Бородина писала семье С. Л. Франка: «Здесь красоты природы таковы, что можно лишь созерцать, молиться и… писать стихи, восхваляя Творца и творение»[357]. Любовь к природе наверняка ей привил отец-ботаник. Своими размышлениями по этому поводу Лот-Бородина делилась в письме к сестре:
Я никогда в молодости не была большой театралкой, но в былое время я любила и оперу, и балет – никогда кино – и потом одни концерты, к[ото]рые теперь слушаю исключительно] по радио. Но в противоположность тебе, хотя могу обойтись без искусства (все-таки я изредка посещаю парижские выставки), но не без природы. В этом отношении, надо сознаться, мне исключительно] повезло, – где бы я ни жила (никогда в городе), у меня под окнами всегда и зелень, и кругозор[358].
Впрочем, Лот-Бородина интересовалась и искусством – она сообщала Добиаш-Рождественской, что они с мужем неоднократно бывали в театре, «с восторгом слушали» оперу «Борис Годунов», добавляя: «у нас теперь недурной phonographe, для к[ото]рого мы приобретаем мало-помалу интересные пластинки»[359]. А своей двоюродной племяннице Мелитине Лот-Бородина писала: «Я очень люблю живопись, особенно пейзажи (фр. “импрессионисты”, включая сюда и Cézanne), но современное зап[адное] искусство все менее и менее фигуративно и мне довольно чуждо»[360], и выражала желание «познакомиться с современным] искусством в СССР» по присланному ей журналу «Огонек»[361].
Сразу после свадьбы семья Лотов сначала проживала в VI округе Парижа в квартире на ул. Эршель (rue Herschel), а после смерти матери Фердинанда (17 мая 1910 г.), которую он – единственный сын – очень тяжело пережил, супруги наследовали красивый, хотя не слишком удобный дом, построенный в XVIII в. и расположенный в южном пригороде Парижа Фонтене-о-Роз на одной из центральных улиц, рю Бусико (rue Boucicaut), 53[362]. Некогда это был загородный дом придворного хирурга Луи XV Антуана Птита, который неподалеку основал пост для бесплатного ухода за больными. Здание принадлежало Лотам не полностью. Фердинанд и Мирра с детьми жили наверху, а квартиру внизу занимал известный физик-академик, ученик Пьера Кюри, Поль Ланжевен[363], человек левых взглядов, труды которого высоко ценил П.Л. Капица. По словам Инны Любименко, жившей в семье сестры в 1913 г.: «строй Мирриного дома совсем французский»[364]. Одно время они содержали горничную. Сообщение с Парижем было не совсем удобным: поезда от Фонтене-о-Роз до Люксембургского вокзала ходили довольно редко[365], но Лоты ценили тихую загородную жизнь «в провинции». Когда в 1936 г. была построена новая дорога, соединяющая соседнюю деревню со столицей, они восприняли ее как «начало конца»: «исчезнет место покоя и красоты. <…> Куда идти? Мы еще не знаем»[366], – беспокоился Ф. Лот. Впрочем, Лот-Бородина была более оптимистична и писала в 1955 г. по поводу преображений в Фонтене-о-Роз: «В общем я одобряю эти перемены, ибо их требует темп современной жизни, и вместо прежних хором надо строить домики для новых поколений»[367], хотя и переживала:
Хозяева нашего бывшего дома продали 2 трети парка, и я слышу и вижу, как вырубают чудесные старые деревья. Ведь они 40 с лишком лет были свидетелями всех моих радостей в кругу близких, любимых[368].
С 1945 г. Лоты жили в своей квартире только в теплое время года (три раза в неделю приходила домработница), а зиму проводили в пансионе мадемуазель Мель Бланк (Melle Blanc), находившемся на улице Жан Жорес (Jean-Jaurès), 1, где они занимали две комнаты и были окружены вниманием и заботой хозяев. Там Лот-Бородину часто навещал Владимир Лосский. С 1950 г. Лоты перебрались в пансион на постоянное жительство, оставив свою часть дома младшей дочери. В Фонтене-о-Роз жили также другие выходцы из России[369], такие как знаменитые художники Жан Лебедев[370], Наталья Гончарова[371], Александра Экстер[372], которая, как писала Лот-Бородина в 1952 г., «все хворает и живется ей нелегко, хотя она недурно продает свои вещи и получает новые заказы на иллюстрации и т. п.»[373], а также румынский приятель Лотов, историк Константин Маринеску[374]. Неподалеку в Со жила русская художница Наталья Парэн, которая, по словам ее дочери Татьяны Майяр, была дружна с Лот-Бородиной[375]. В городке были русские рестораны.
У Мирры и Фердинанда родились три девочки, но поскольку профессор Лот был агностиком, они не были крещены в детстве. Тем не менее Лот-Бородина во время Великой седмицы читала дочерям Страсти Христовы. Она прививала им любовь к литературе, перед сном они слушали «Илиаду» Гомера во французском переводе, любимые романы Лот-Бородиной о рыцарях Круглого стола, а также сочинения Жорж Санд, Оноре де Бальзака, Густава Флобера, Александра Дюма. Лот-Бородина учила своих детей русскому языку, играла с ними в русскую игру «Акулину». Девочки любили забавляться в прилегающем к дому парке, где под руководством родителей устраивали цирковые представления (по воспоминаниям дочери Марианны, они даже научили кошку прыгать через обруч). Лот-Бородина занималась организацией игр и развлечений для своих маленьких дочерей, устраивала елки и театральные представления. Из ее писем видно, что она уделяла им много внимания, особенно когда девочки болели; неоднократно «мадам Лот» откладывала в сторону все свои творческие планы ради мужа и детей. Каждое первое воскресенье месяца организовывалось чаепитие для русских и других иностранных гостей. Сохранились сведения, что в них принимал участие вышеуказанный американский исследователь легенды о Граале Роджер Лумис, оппонент профессора Лота. В этой связи интересно отметить, что родители Ф. Лота некоторое время жили в США и он сам очень интересовался всем, что касается Нового Света, считая себя американцем в душе[376] и являясь с 1926 г. членом-корреспондентом Американской академии медиевистики. Вероятно, отсюда вытекала широта его взглядов и терпимость к людям разной национальности, конфессии и социального статуса.
Старшая дочь Лотов Ирэн (Irène, именуемая матерью в письмах Ирочкой или Ириной) пришла на свет 12 апреля 1910 г. Лот-Бородина с любовью и гордостью рассказывала в своих письмах о маленькой Ирэн-«Diatoшouss» (прозываемой отцом «poulet» – «цыпленок»[377]), которая однажды спросила: «Maman, le bon Dieu est là-haut dans le ciel?» [ «Мама, добрый Бог находится там высоко в небе?»][378]: «Меня это тронуло и удивило, т. к. я ей до с[их] п[ор] никогда не говорила о Боге, но все равно от этого не уйдешь, да я и не вижу ничего дурного в наивной религ[иозной] вере ребенка, только она еще такая крошка!»[379] Академик И.П. Бородин хвалил внучку в письме от 9 мая 1924 г.: «С удовольствием вижу, какие ты делаешь успехи в русском языке и как ты хорошо учишься в школе»[380]. Свидетельство тому – написанное Ирэн по-русски (хоть с ошибками) письмо к Добиаш-Рождественской: «Я часто вспоминаю об чудных прогулках с Вами в Петербурге, уже давно тому назад»[381]. Ирэн действительно проявляла серьезный интерес к языкам: она не только стала кандидатом русской филологии, но также сдала экзамен по румынскому языку и получила диплом по классической филологии. Кроме того, она увлекалась физикой, химией и философией, особенно метафизикой и этикой[382]. Ирэн служила в Национальной библиотеке, сотрудничала с журналом «Revue de linguistique» и перевела книгу Николая Бердяева «Я и мир объектов. Опыт философии одиночества и общения» на французский язык[383]. Правда, Бердяев, который вычитывал текст, жаловался:
«Как трудно переводить на фр[анцузский] <…>. Я никогда еще так ясно не понимал, насколько французы отравлены картезианством… Французская школа вытравляет душу. Все рационализировано, нет места для интуиции!» Г-жа В[ильде] (русская по матери, но француженка] по отцу, по воспитанию) не может понять самых простых выражений, выходящих за пределы точных определений и формул. Для нее это допустимо лишь в поэзии, а в философии нет места хотя бы такому выражению, как «образы души». «Это imagination», – говорит она…[384]
Лот-Бородина хвалила выполненный дочерью перевод бердяевских «Медитаций» – «самой спекулятивной» из всех его книг, хотя и считала его не вполне совершенным, «несмотря на редакцию столь испытанных философов, как Лавель[385] и Ле-Сен[386]…»[387]. Ирэн была также дружна с швейцарской интеллектуалисткой Жанной Эрш[388], будущим директором отдела философии ЮНЕСКО.
27 июля 1934 г. Ирэн Лот вышла замуж за русского этнолога и поэта родом из России Бориса Вильде[389]. По воспоминаниям Тамары Милютиной[390]:
Знакомство Ирэн с Борисом произошло следующим образом: в Сорбонне, на доске объявлений было вывешено предложение давать уроки русского языка в обмен на французский. И адрес – дом Андре Жида![391]Ирэн Лот, как и вся молодежь, увлекалась знаменитым писателем, властителем дум и кумиром интеллигенции. В надежде увидеть Андре Жида Ирэн откликнулась на предложение[392].
По рассказам Эвелин, «когда Ирэн принесла домой объявление об уроках русского языка, Мирра Ивановна сказала: “Ты уже сто раз собиралась регулярно заняться русским, ничего из этого не выйдет”, – и бросила объявление в корзину для бумаг»[393]. Однако занятия на ул. Вано (1 bis, rue Vaneau 7е) все-таки начались, и молодые люди влюбились друг в друга[394].
Сам Борис писал, что встреча с Ирэн была «величайшим событием» в его жизни, «решающим переворотом»[395]. Лот-Бородина интересовалась мнением Т. Милютиной о Борисе, который просил ее утаить правду «о его первоначальном бесславном положении». Та была в довольно неловкой ситуации:
Я никак не могла лукавить – Мирра Ивановна верила мне, но правдивые слова могли повредить Борису, а мне так хотелось его благополучия. Я прекрасно понимала, что значит для неприкаянного, бездомного Бориса женитьба на такой девушке! Это – не только любовь и счастье, этим он вошел бы в семью, живущую высокими интересами, оказался бы в среде французской аристократии духа, ему был бы открыт путь к образованию. На следующий день пришла Мирра Ивановна. Она была взволнована, сказала, что Борис вошел в их дом, сразу же покорив все сердца. Особенно им оказался очарован ее муж. <…> Мирра Ивановна просила меня быть предельно искренней, так как решалась судьба ее дочери, но подчеркнула, что все они уже полюбили Бориса, что его материальная необеспеченность не имеет значения, что направление его ума соответствует передовым взглядам ее мужа. Я собрала все свои душевные силы и стала говорить. Начала с того, что знаю его мать, которой нелегко было одной поднять и воспитать двоих детей. Знаю и люблю его сестру Раю, чрезвычайно привлекательную своей скромностью, глубиной, тишиной. Борис – человек совершенно иного склада, талантлив, смел, не опускает головы перед трудностями. Он мог бы терпеть, ждать, приспособляться и в конце концов и в Эстонии добился бы житейского благополучия, но предпочел неизвестность, риск. Он не подготовил почвы, не вооружился рекомендациями – надеялся на одного себя. Я боялась даже взглянуть на Мирру Ивановну. В глубине души я была убеждена, что ни одна мать не согласится на брак своей дочери с таким странным, будто с неба свалившимся человеком. Ее реакция поразила меня. Со свойственной ей горячностью она заявила, что все услышанное вполне ее устраивает, что именно такой человек, даже не чуждый известной авантюрности, вполне ей по душе[396].
Согласие на брак Ирэн дал также профессор Фердинанд Лот, который докладывал О. Добиаш-Рождественской: «У жениха скромное положение, но оно, несомненно, улучшится, так как он умный и старательный»[397]. Он устроил Борису парижскую прописку, указав в прошении, что Борис «выполняет для него “секретарскую работу”, а также дает уроки его дочерям и учится в Институте восточных языков»[398]. После двух лет ожидания, в 1936 г. Борис Вильде получил французское гражданство.
Лот-Бородина очень гордилась своим зятем[399]. Она познакомила его «с творчеством великих мыслителей-эмигрантов, философов и богословов: Николая Бердяева, Николая Лосского, Льва Шестова», а также помогла ему войти «в интеллектуальный круг»[400]Ильи Фондаминского[401]. Как сообщал Борис своей матери через полгода после свадьбы, 17 декабря 1934 г.: «Мирра Ивановна очень о нас заботится, делает подарки и т. д., но сама заезжает к нам редко: не хочет стеснять молодых»[402], однако в 1936 г., когда их материальное положение ухудшилось, семья Вильде переехала из Парижа в дом в Фонтене-о-Роз. 1 октября следующего, 1937 г. профессор Фердинанд Лот ушел в отставку, но еще какое-то время продолжал преподавать[403]. В том же году Борис был командирован Музеем человека на свою родину в Эстонию, куда отправился вместе с Ирэн. В частности, они посетили Ревель (Таллин), Дерпт (Тарту) и – вместе с Елизаветой (Элизой) Малер[404] – Печорский край. В конце августа 1939 г. Б. Вильде собирался в «весьма продолжительную, едва ли не на год» научную командировку, а Ирэн – в Прагу с целью изучения чешского языка[405], но Вторая мировая война помешала этим планам, и Борис стал одним из основателей движения Сопротивления во Франции, о чем ниже.
Вторая дочь Лот-Бородиной Марианна появилась после тяжелой беременности и быстрых трехчасовых родов 18 февраля 1913 г.; в ответ на «fair-part de naissance» (сообщение о рождении) «славное письмо» прислал профессор Иван Гревс[406]. Как сообщала счастливая мать: «Девочка моя Марианна крупнее и крепче Ирочки, как и полагается для второго ребенка, аппетит у нее отличный и голос пронзительный»[407]. Трехлетняя Ирэн, заявившая: «Je ne suis pas un enfant, je suis une grande fille»[408] («Я не ребенок, я большая девочка»), – была счастлива и трогательно заботилась о своей младшей сестре. Обе девочки учились в престижном колледже Севинье, где директрисой была мадемуазель Тереза Санс[409], некогда учившая глухую дочь Анри Бергсона Жанну, а Священное Писание преподавала невестка Шарля Пеги. Марианна продолжила стезю своих родителей. Она окончила Национальную школу Хартий и стала видным историком-медиевистом. Уже будучи взрослой, на Рождество 1934 г. Марианна приняла крещение в Католической церкви. На ее обращение оказали влияние как евангельские повествования о Страстях Господних, которые мать читала ей в детстве, так и личный пример ее подруги-бельгийки, практикующей католички. Крестной стала писательница Рене Зеллер, также жившая в Фонтене-о-Роз (см. гл. I и IV), которую Лот-Бородина считала своей подругой[410] и с которой она впоследствии жила в одном пансионе[411]. Будущий муж Марианны, ее однокурсник Жан-Бертольд Ман[412] разделял стремления своей невесты в ее поиске Бога и сам крестился 18 октября 1935 г. Свадьба состоялась 27 октября 1936 г. Военные годы Марианна вместе с мужем провела в Бордо, Испании (где занялась изучением королевы Изабеллы Кастильской и путешествиями Христофора Колумба) и в Марокко.
Лот-Бородина так и не смогла приехать в Россию. Но в августе 1958 г. ее дочь Марианна приехала по туристической визе навестить тетю, Инну Ивановну Любименко и встретиться с кузиной Лялей (Мелитиной Бородиной). Об этом событии она оставила рукопись «Voyage en Russie» («Путешествие в Россию», 6 машинописных страниц)[413]. Именно Марианна передала в Институт человека тюремные письма и дневник своего свояка Бориса Вильде, подготовила ряд серьезных научных работ, в том числе два прекрасных очерка о своей матери, и опубликовала фрагменты ее воспоминаний[414]. Марианна Ман-Лот скончалась 10 ноября 2005 г.[415]
Наконец, 18 мая 1918 г. родилась младшая дочь Лот-Бородиной Эвелин («Линочка»), которую она считала самой способной. Профессор Лот сообщал Добиаш-Рождественской об обстоятельствах ее рождения в трудное военное время:
Мы дали ей имя Виктуар-Эвелина-Ольга, и в выборе первого из этих имен была известная смелость, так как враг стоял в 60 км от Парижа и всю ночь немецкие самолеты пролетали над Фонтене, а днем грохотали орудия большого калибра, мы были под прицелом и проклятые снаряды заканчивали свою фантастическую 100-километровую траекторию как раз в Фонтене.
Несмотря ни на что, мы были на высоте и никогда не удостаивали их тем, чтобы спуститься в подвал. Мама и дети были совершенно хладнокровны. Я философски готовил свои курсы для горстки студентов – главным образом студенток, – которые оставались у нас, и руководил, как мог, прибежищем для 400 женщин и детей, устроенном в Фонтене[416].
Под руководством Лот-Бородиной Эвелин изучала русский язык (в частности, они вместе читали Гоголя и Пушкина). Младшая дочь («notre petite») также изучала монгольский в Школе восточных языков, окончила английский факультет в Сорбонне. Мать очень переживала за ее судьбу. В 1945 г. она информировала жену С. Л. Франка Татьяну Сергеевну:
Меньшая, Эвелина, успешно работает в Musée de l’Homme, имеет стипендию и специализировалась по этнологии сибирских народностей. В наст[оящее] время она готовит экз[амен] монгольского языка и слов[арь] филолога, а также пишет diplôme pour l’École des H[aut] es Études (section religion), словом, подает серьезные надежды. Личная жизнь ее еще не налажена, но я думаю, ч[то] долго она с нами не останется. Для меня это будет новым испытанием, но, с др[угой] стороны, я не могу не желать, чтобы хоть одна из трех моих девочек trouve une vie de femme normale et heureux [нашла нормальную и счастливую жизнь женщины. – Т. О.][417].
Понятна радость Лот-Бородиной, которой она в скором времени делилась с C. Л. Франком:
У нас домашняя новость, радостная и вместе меланхолическая: наша младшая дочь выходит замуж (в конце июня, вероятно). Это ее первая любовь и большой сложный роман с уже немолодым человеком из совершенно другой среды. Но я одобряю ее выбор и верю, ч[то] она будет счастлива, поскольку счастье сейчас возможно[418].
В это же время профессор Лот писал об Эвелин:
Молодежь ей кажется бесхарактерной, поэтому она предпочла связать свою судьбу (по примеру своей матери) с мужчиной старше на 14 лет, который, впрочем, обожает ее и будет ей надежной опорой в жизни. <…> Ее мать быстро смирилась с этой разлукой, особенно жестокой для нее, и хлопочет о свадьбе[419].
Эвелин вышла замуж 22 июня 1945 г. за директора департамента музеологии, ответственного за оформление выставок в Музее человека в Париже Роже Фалька, происходившего из семьи ремесленника-краснодеревщика; на свадьбу чудом удалось прилететь Марианне, которой не было на родине более 7 лет. Лот-Бородина характеризовала своего последнего зятя следующим образом: «Он не получил правильного образования, но умный, живой, интересный человек, прекрасный dessineteur [рисовальщик. – Т. О.] с артистичным] темпераментом»[420]. В письме Франку она сообщала, что «супружеская судьба» Эвелин «не из легких, но зато им посчастливилось: они получили интересную командировку в Ливан, пробыли около 4 мес[яцев] в Бейруте, вернулись авионом через Афины и Рим, словом, совершили замечательное] путешествие и в полном восторге от всего виденного на Востоке – только не от арабо-сирийского населения»[421]. Эвелин Фальк-Лот стала известным антропологом и этнологом, сотрудничала с Клодом Леви-Строссом[422], полемизировала с Мирчи Элиаде[423] (не знавшим русского шаманизма по источникам), работала в Национальном центре научных исследований, а в 1963 г. возглавила в Музее человека, основанном ее свояком Борисом Вильде, департамент Арктики. Она выписывала журнал «Советская этнография», а в 70-е гг. была в Ленинграде, где работала в Институте этнографии, библиотеках и архивах. Эвелин умерла от рака крови в возрасте 55 лет 6 января 1974 г.[424] У Эвелин и Роже долгое время не было детей, что сильно расстраивало Лот-Бородину. Единственный, долгожданный внук Ивэйн, родившийся 18 апреля 1950 г., был ее утешением в старости. Она делилась своей радостью с сестрой:
Ты можешь поздравить меня с рождением внука <…>. Я страстно мечтала о продолжении нашего рода и счастлива за любимую дочь, т. к. считаю, что материнство торжество женщины как таковой. <…> Напишу подробно, когда приду в себя, сейчас масса хлопот и забот и покупок для маленького. Кстати, зовут Yvain (имя бретонское), я буду звать Ивочка[425].
Внук был назван в честь прадеда, Ивана Парфеньевича Бородина, а также Жана Бретонского, графа Ричмонда, героя докторской диссертации Инны[426], и рыцаря Льва из эпоса о рыцарях Круглого стола. Сын Эвелин сильно привязался к своей бабушке («бабусь»), которая читала ему сказки и учила русскому языку, но виделись они редко, о чем Лот-Бородина очень сожалела. Впоследствии Ивэйн служил библиотекарем в Доме наук о человеке. Он женился на Марианне де Мейенбург (Marianne de Meyenbourg, ум. в 2015 г.). Родившейся дочери дали русское имя Василиса (Vassilissa); у него есть также сводный сын Эмманюэль (Emmanuel).
Всей семье пришлось пережить Вторую мировую войну, а выше приведенные слова Лот-Бородиной о любви Правды больше жизни станут пророческими: 23 апреля 1944 г. во время военной разведки под Гарильяно в Италии был смертельно ранен ее зять, историк Жан-Бертольд Ман, муж Марианны, который принадлежал к числу «тех, кто до конца выполняет свой долг»[427]. Печальную новость
по английскому радио услышала тетя Жана-Бертольда, которая передала ее Ирэн, а та, в свою очередь, сообщила родителям. Лот-Бородина характеризовала свою среднюю дочь следующими словами: она «поразительно сильна при оч[ень] хрупком здоровье; ее поддерживает исключительно глубокая, действительная вера и воистину чудесные conversions в семье ее убитого в Италии мужа, кото[р]ого нельзя не признать праведником»[428]. Жан-Бертольд Ман был похоронен на военном кладбище в Риме. После войны Марианна работала в журнале «Меркюр де Франс» и жила у родителей мужа вблизи Люксембургского сада в Париже.
Двумя годами ранее в тюрьме Френ неподалеку от Парижа был расстрелян муж Ирэн, Борис Вильде, основатель и активный участник французского Сопротивления. Академик Лот писал многочисленные петиции послам и председателям различных ученых сообществ с целью его освобождения, но они не возымели действия[429]. После ареста Бориса Вильде в дом Лотов ворвалось гестапо. Также Фердинанд Лот три дня провел в тюрьме Френ, но никого не выдал. По его словам,
Мирра проявила удивительное хладнокровие во время трех обысков немецкой полиции в нашем доме. Ее знание немецкого очень помогло ей! Она внушала уважение бошам [презрит. «немцам». – Т. О.]![430]
Незадолго до смерти Вильде увлекся философией, много размышлял о роли языка и его связи с мышлением. Он признавался: «Я всегда живу так, как если бы завтра я должен был умереть»[431]. По свидетельству Марианны Ман-Лот, «в последние мгновения жизни Бориса на нем был крошечный крестик, который дала ему Мирра»[432]. В своем прощальном письме жене, спрятанном между страницами «Мыслей» Паскаля и переданном ей 23 февраля 1942 г. за несколько часов до казни, Борис писал:
Дорогая, думайте обо мне как о живом, а не как о мертвом. Я дал Вам все, что мог. О Вас я не тревожусь: придет день, когда Вы не будете нуждаться ни во мне, ни в моих письмах, ни в моей памяти. В этот день мы соединимся в вечности, в настоящей любви. А до тех пор мое духовное присутствие (единственно истинное) будет с Вами неразлучно. Вы знаете, как я люблю Ваших родителей, ставших и моими тоже. Благодаря таким французам, как они, я научился знать и любить Францию. Пусть моя кончина станет для них более гордостью, чем горем[433].
Сама Лот-Бородина писала Hnne Любименко о Борисе, что он был ей «не зятем, а сыном»[434]. Она попросила друга семьи, католического священника Жана-Августина Майдью[435] отслужить за него святую мессу. В письме к сестре Бориса от 6 марта 1942 г. Лот-Бородина с величайшим тактом сообщала:
Не знаю, как смягчить удар, который я должна, увы, нанести Вашему сердцу, но дальше скрывать жестокой правды я не могу. Наш Борис погиб на поле чести, добровольно отдав жизнь за вторую свою родину. Он всегда любил опасность, риск и умер, как жил, на ответственном посту, в первых рядах защитников дорогой ему идеи. Вы можете себе представить горе бедной Ирэн, но таким мужем она не может не гордиться: эта геройская смерть действительно достойна его исключительной личности. Мы все полюбили его с того момента, как он вошел в нашу семью, и я знаю, что он был к нам сильно привязан. Еще одно. Борис был совершенно готов и перешел в иной, лучший мир с изумительной легкостью и, вместе, совершенно сознательно. Верующим христианином он не был никогда, но духовно поднялся на небывалую высоту… Ему нельзя не завидовать[436].
Впоследствии, после суда над предателем, выдавшим деятелей Сопротивления, бывший глава немецкого военного суда Эрнст Роскотен признался Ф. Лоту: «Если бы он не был нашим врагом, я хотел бы такого человека иметь своим другом»[437].
Смерть Бориса стала для Ирэн настоящим ударом, от которого она уже никогда полностью не оправилась. Лот-Бородина считала, что ее «брак не был счастливым, поскольку такие люди не созданы для жизненной нормы и очага»[438], но о другом замужестве Ирэн и не помышляла.
Лот-Бородина вместе с мужем посчитала необходимым опубликовать письма Бориса Вильде (включая вышеприведенное предсмертное, которое произвело сильное впечатление на С. Л. и Т. С. Франков[439]), хотя, по ее словам,
Ирина не решилась их отдать в печать, несмотря на все sollicitations d[es] éditeurs [усилия издателей. – T. О.]. Тем не менее я считаю, что мы не имеем права «ставить светильник под стол» и должны напротив того, для духовного просвещения братьев широко распространять заветы покойного нашего зятя[440].
Год спустя Лот-Бородина сообщала:
Сейчас Содружество Союза Сов[етских] патриотов печатает особой брошюрой биографию и отрывки из Тюремного дневника и последнее письмо нашего героя мученика, Бориса Вильде. <…> Как ни странно, я понимаю его лучше Ирины и он мне становится с годами все ближе[441].
Впоследствии Ирэн работала над изданием тюремного дневника Бориса Вильде на французском и русском языках[442]. Также весьма красноречивы слова, написанные Лот-Бородиной С. Л. Франку после гибели мужа Марианны:
Я переношу этот второй удар в лоне нашей семьи оч[ень] тяжело: обе наши старшие дочери овдовели в 30 л[ет] и обе бездетные! У вас все-таки и внуки и еще много впереди с тремя сыновьями, к[ото]рых у нас, увы, не было никогда. Но на все Его воля[443].
Об Ирэн Лот-Бородина сообщала, что та
занята épuration [очищением. – Т. О.] и вообще целиком отдает себя ближним и дальним. У нее большая энергия и редкая vitalité (в меня), но она по-прежнему, несмотря на потрясающие письма расстрелянного героя Бориса, религии чужда[444].
«Благодаря Борису, она теперь “лицо”»[445], – писала Лот-Бородина. В послевоенное время Ирэн служила в Национальной библиотеке и Славянском отделе библиотеки Сорбонны, а в 1947–1953 гг. была муниципальным советником в мэрии Фонтене-о-Роз[446]. Она принимала участие в переводе исследования советского лингвиста Владимира Гака[447] о французской орфографии, написала статью о языке Андре Жида и сделала краткий обзор частных архивов в государственных депозитах СССР[448]. В 1952 г. Ирэн совершенно перестала поддерживать какие-либо отношения с матерью и отдалилась даже от любимых сестер. В этот особенно трудный для нее период утешение и духовную поддержку Лот-Бородина получала от Марианны – единственной (кроме нее) верующей в семье, усердной католички, «почти святой»[449], состоящей в братстве Шарля де Фуко, которая к тому же пользовалась немалым авторитетом в научной среде. Старшая «заблудшая» дочь вернулась к матери спустя четыре года, что несказанно радовало Лот-Бородину. Она сообщала: «Ей я отдаю теперь мои последние силы, ибо она <…> нервно больная, нуждается в материнской поддержке и главное, вполне доверяет ей»[450]. Ирэн Лот-Вильде скончалась 14 декабря 1987 г.
Дети были предметом искренней заботы и переживаний Лот-Бородиной, которая «всю страстность своей натуры вложила в материнство, а не в супружество»[451]. После рождения Марианны она сообщала Ольге Добиаш-Рождественской, что обе дочери вместе —
Наша радость и гордость, для меня жизненный центр, хотя отдаю им сравнительно мало времени, 2–3 ч[аса] в день maximum. Какая великая сила материнство![452]
«Я по природе не ревнива, даже к[а]к мать, напротив, всегда отступаю», – писала Лот-Бородина, будучи убежденной, что «дети должны жить, не оглядываясь на родителей»[453]. Она рассуждала: «Вообще нелегко дается женщине подвиг материнства, но может б[ыть] именно поэтому в нем такая красота»[454].
19 октября 1946 г. состоялось чествование 80-летия академика Фердинанда Лота в Сорбонне, на которое пришло около 150 человек, а «дома, – сообщала Лот-Бородина, – мы устроили на следующий] день семейный завтрак»[455]. «Пока он жив, я поневоле должна не думать о себе»[456], – писала она. Очень непросто приходилось Лот-Бородиной во время последней тяжелой болезни мужа, который в возрасте 85 лет упал на оживленной парижской улице на пешеходном переходе прямо перед автомобилем и сломал ребро. В течение нескольких месяцев он перенес четыре операции и некоторое время провел в пансионате, продолжая читать и писать, но появились серьезные осложнения. Его супруга была «готова принять свой крест и донести его до конца, лишь бы хватило физических сил»[457]. Фердинанд Лот скончался в возрасте восьмидесяти шести лет в субботу 20 июля 1952 г. в 11 часов вечера. «За час до того, как он впал в coma, перешедший в смерть, простился чудно со мной, сказав <…>: “Tu as été le bonheur et l’honneur de ma vie” [Ты была счастьем и честью моей жизни. – Т. О.]»[458]. «Не будь этих, до глубины души потрясших меня, слов, я, кажется, не встала бы никогда»[459], – писала Лот-Бородина.
Еще за два года до смерти Фердинанд Лот написал и передал жене свои последние пожелания – «Derniers volontés», согласно которым было совершено погребение профессора Лота: гражданская панихида и «отсутствие креста на могиле», без речей и венков[460]. Вдова не могла участвовать в похоронах, т. к. не была в состоянии встать с постели (до этого она не спала 26 ночей)[461]; за гробом шли три дочери и свекор Марианны, известный иллюстратор Бертольд Ман[462], написавший в 1945 г. карандашный портрет Фердинанда Лота (подаренный ему на 80-летие, а в 1966 г. воспроизведенный в журнале «Annales»)[463].
Уход мужа стал для Лот-Бородиной настоящим ударом. Особенно ее удручал тот факт, что Фердинанд так и не принял крещения, несмотря на то, что в своем завещании он заранее поблагодарил своих друзей-католиков за молитву о нем. Вдова была растеряна и подавлена: «Хотя знавшие его близко католики – друзья и ученики уверены в спасении “праведного Лота”, я не знаю, где его искать, где и что он сейчас…»[464] В ее письмах того времени часто повторяется вопрос:
Почему «праведному Лоту» не была дана вера, и он умер вне христианства, не приемля благой вести? Здесь речь идет не о церковности, а о полном отрицании схождения Бога в мир[465].
Парадоксальным, а точнее, таинственным, Богу ведомым образом, первая русская женщина-богослов невероятно страдала оттого, что самый близкий ей человек так и остался за пределами того, что составляло смысл ее жизни и творчества – личности Христа. Лот-Бородина переживала настоящую темную ночь духа, описывая свое состояние со свойственной ей критической бесстрастностью: «Полная депрессия, бессонница, упадок сил с утратой жизненного инстинкта, той vitalité, к[ото]рой у меня было всегда так много…»[466]; «это даже не тоска, а какое-то “окаменелое нечувствие”, полная апатия, точнее, астения и психическая, и умственная…»[467]. Ей пришлось продать Страсбургскому университету библиотеку мужа («для которого книги были всего лишь рабочим инструментом»[468]) и свою собственную, что сильно расстраивало Ирэн. Лот-Бородина как никогда чувствовала себя скиталицей: «У меня нет постоянного пристанища»[469], – жаловалась она Т. С. Франк. Справиться с душевным одиночеством и тоской ей помогал напряженный умственный труд: «Меня спасает сейчас не столько молитва – сухая и холодная – сколько работа; новые заказы богословских статей, в к[ото]рых мой поникший дух оживает, расправляет минутами поникшие крылья»[470]. В горниле страданий еще больше созревала ее глубокая вера.
В декабре 1953 г. Лот-Бородина написала воспоминания о покойном муже, озаглавленные «Vues de Ferdinand Lot sur l’histoire et la société. Et l’homme qu’il fut en très pieux souvenir.» («Взгляды Фердинанда Лота на историю и общество. И каким он был человеком. Благочестивейшей памяти.»), «без каких-либо апологетических претензий»[471], однако не хотела, чтобы они были напечатаны. На этот счет Лот-Бородина высказалась предельно ясно: они «нигде не появятся: это не биография и еще менее некролог, и рукопись исключительно предназначена для семьи и его некоторых учеников-друзей». Машинописную рукопись через Андре Мазона получил Марио Рок, которого Лот-Бородина также предупредила: «Эти страницы (30 печатных стр.) никогда не будут опубликованы»[472]. Оригинал (строго говоря, 27 листов машинописи с небольшими правками чернилами) был передан Ирэн и Марианной в архив Французского института в Париже, в настоящее время хранится в фонде Фердинанда Лота[473]. Исполняя волю Лот-Бородиной, мы не станем приводить цитаты из этой работы, а всего лишь поделимся своими наблюдениями и впечатлениями от прочитанного.
Прежде всего, следует отметить глубокое уважение Лот-Бородиной по отношению к личности и творчеству ее мужа. Она действительно стремилась быть объективной и сдержанной в своих оценках, хотя практически в каждой строке чувствуется ее любовь к почившему мужу и боль разлуки. Лот-Бородина воссоздала целостный портрет выдающегося французского ученого-историка, но при этом избегала говорить о себе и о своей роли в его жизни. В воспоминаниях нет ни одного личного эпизода, связанного с семейной жизнью, и тем не менее Лот-Бородиной удалось раскрыть основные черты характера ее покойного супруга, его творческий путь, привести мнения его коллег и учеников, указать на его главные заслуги в области истории и рассмотреть научную методологию академика Фердинанда Лота. Читая написанные Лот-Бородиной страницы, можно лишь изумляться, как ей удалось избежать практически неминуемого в таких случаях крайнего субъективизма и сентиментализма и в то же время сохранить глубоко личный характер своих воспоминаний. В машинописи имеется даже параграф «Воспоминания мглистые, неопределенные», что свидетельствует о предельной честности автора и характерной для нее точности.
В 1954 г. Лот-Бородиной удалось переиздать книгу мужа «Этюды о прозаическом “Ланселоте”»[474], что несказанно радовало ее. Она внесла в это издание некоторые добавления, посвященные профессору Лоту[475]. В настоящее время именем Ф. Лота названа одна из главных улиц в Фонтене-о-Роз; еще одна улица этого городка (бывшая Плеси-Пике) с 14 ноября 1944 г. носит имя Бориса Вильде[476].