Мирра Лот-Бородина[20] пришла на свет 21 января 1882 г. в Санкт-Петербурге в семье одного из крупнейших русских ученых Ивана Парфеньевича Бородина (1847–1930), ботаника, ученика знаменитого А. Н. Бекетова, действительного члена Российской, а затем Советской академии наук, профессора Лесного института. В первую очередь стоит сказать несколько слов о ее родителях. Отец Мирры, И.П. Бородин родился в семье офицера 18 января 1847 г. близ Новгорода. У него был брат Александр[21], известный инженер, специалист в области паровозостроения. Непосредственно по окончании гимназии Иван Бородин давал частные уроки и только спустя год поступил в Петербургский университет на естественный факультет, где вскоре проявились его способности исследователя. И. П. Бородин преподавал ботанику в Санкт-Петербургском университете, Военно-медицинской академии, а в 1886/87-1888/89 и 1910/11 учебных годах – на физико-математическом отделении Высших женских (Бестужевских) курсов[22]. По замечанию Бекетова, лекции Бородина, «как академические, так и публичные, могут несомненно служить образцом ученого красноречия, состоящего не в подыскивании громких фраз, не в цитировании выражений, а в плавности речи и в мастерской группировке фактов ради определительности и точности выводов»[23]. И. П. Бородин – это выдающийся русский ученый, академик – создатель школы ботаников и лесоводов, один из основателей экологической физиологии растений, инициатор и организатор движения за охрану природы, организатор науки, основатель и первый президент Русского ботанического общества, автор научных трудов в области проблем дыхания, фотосинтеза, пигментной системы растения. Он получил мировое признание за открытие кристаллов хлорофилла, установление «кривой дыхания» и роли аспарагина в обмене веществ растений, привлечение анатомических признаков растений к их систематике[24].

Отец-натуралист был в то же время довольно религиозным человеком: в его письмах есть упоминания о посещении церкви, личной глубокой молитве. Он был одним из членов-учредителей Философского общества в Петербурге. Отец привил Мирре «любовь к науке, склонность к систематическому мышлению и критическому анализу и до конца жизни не покидавшую ее потребность познания»[25]. В своем дореволюционном завещании академик Бородин оставил Мирре банковский капитал и права на издание его книг («Краткого учебника ботаники» и «Курса анатомии растений»)[26].

Для матери Мирры, Александры Григорьевны (1846–1914) это был второй брак. Она имела сефардские корни, о чем напоминает ее девичья фамилия Перетц; один из ее предков был раввином в Любартове, а прадед Абрам Израилевич (1771–1833) – известным купцом и русско-еврейским общественным деятелем, перешедшим в лютеранство. Александра родилась 25 октября 1846 г. в семье видного педагога Григория Григорьевича Перетца[27], сына декабриста Григория Перетца[28]. Ее двоюродный брат Владимир стал известным филологом-славистом[29]. До 1861 г. Александра воспитывалась в частном французском пансионе г-жи Заливкиной, а в 1862 г. выдержала экзамен в Петербургском университете на домашнюю учительницу. В 1865 г., «16-ти лет от роду»[30], она вышла замуж за сына известного карикатуриста Н.А. Степанова[31], Сергея Николаевича, служившего библиотекарем Земледельческого института, мать которого, Софья Сергеевна, приходилась родной сестрой композитору Александру Даргомыжскому, но брак распался в 70-е гг. С 1878 г. Александра Перетц была курсанткой первого выпуска словесного отделения Бестужевских курсов, на которых впоследствии обучались и ее дочери. Она являлась активисткой движения за эмансипацию женщин[32], состояла членом этического кружка, Русского женского взаимно-благотворительного общества, Российского общества защиты женщин и попечительницей одного из участков отдела расследования, а с 1907 г. – также активной участницей новообразованной Российской лиги равноправия женщин[33]. А. Г. Бородина занималась журналистской деятельностью, печатала статьи по женскому вопросу и воспитанию детей. В частности, она сотрудничала с «Санкт-Петербургскими ведомостями», для которых писала фельетоны (подписываемые инициалами А. С.) и составляла журнальные обозрения и библиографические отчеты о вновь выходящих книгах[34], а также – с выпускаемым Н. А. Степановым сатирическим еженедельным журналом «Будильник» (где публиковалась под псевдонимом Иорик), с изданиями «Современное слово», «Северная почта», «Дело», «Пчела», «Новое время» и «Московское обозрение» (в котором печатала путевые заметки)[35]. В 1890-е гг. А. Г. Степанова-Бородина опубликовала в журнале «Мир Божий» переводы сочинений Э. Золя («Кровь» и «Сестра бедных»)[36]; кроме того, она переводила произведения Г. Флобера («Воспитание чувств»), А. де Мюссе («Исповедь сына века»), Ф. де Стендаля и других французских писателей[37]. Степанова-Бородина была знакома со многими известными композиторами, такими как вышеупомянутый А. С. Даргомыжский, а также Н. А. Римский-Корсаков, М. П. Мусоргский, Ц. А. Кюи и другие представители «Могучей кучки», певцом Ф. И. Шаляпиным, писателями Н.Г. Чернышевским и М. Е. Салтыковым-Щедриным, философом В. С. Соловьевым, переписывалась с Н. А. Некрасовым, а в начале 1903 г. прочла свои воспоминания о великом поэте, который, по ее словам, был от нее в восторге: «Огонь-барышня, люблю таких!..»[38] В статье, посвященной памяти А. Г. Бородиной, были соединены воедино следующие слова ее подруг:

Будучи прекрасно образованной литературно, Александра Григорьевна особенно зорко следила за выступлениями новых авторов, завоевывавших внимание ходовыми идеями, сбивавшими с толку современную молодежь. Страстными нападками, смелыми разоблачениями, резкими критическими замечаниями реагировала А. Гр. на эти ходовые книжки в своих докладах. Ее доклады носили каждый раз характер брошенной огневой бандерильи. Они зажигали всегда страстный протест, споры, стычки мнений. Ее личные мнения носили характер непримиримости, так оригинально противоречившей ее крайне доброй, великодушной, благородной натуре. С ней никогда не соглашались – и ее все любили. <…> В делах милосердия А. Гр. никогда не медлила. Где шло дело о помощи, всякая отсрочка казалась ей преступлением. <…> Наряду с широкой общественной деятельностью, одним из серьезных ее вкладов было воспитание ее детей. Она, впрочем, вечно кого-нибудь учила. <…> «Это была сама правдивость; однако, при этом, не было в ее натуре ни капли оппортунизма. Страстность и нетерпимость оригинально контрастировали в ней с вечно покаянным настроением»[39].

Александра Григорьевна была также религиозной особой, склонной к мистицизму, хотя ее «не удовлетворяли пастыри Церкви: ей казалось, что мало проповедуют, мало говорят с паствой»[40]. Именно от матери Мирра унаследовала любовь к слову, как и независимый нрав.

В семье Бородиных воспитывалось четверо детей: дочь и сын от первого брака матери с С.Н. Степановым, Татьяна (в замужестве Стрельникова, ставшая драматической артисткой) и Александр, а также Мирра и ее старшая сестра Инна, в замужестве Любименко (1879–1959) – впоследствии выдающийся русский и советский историк и архивист, к личности которой мы еще обратимся не раз. Дети росли в атмосфере любви к науке, литературе, истории, музыке. В семье свободно говорили по-французски и по-немецки. «3 сестры – Таня, Мирра и я, и какие разные характеры, вкусы, жизненные уклоны»[41], – писала впоследствии Инна Любименко. Татьяна всерьез увлеклась теософией, Инна – историей англо-французских отношений XIII–XIV вв., русско-английских торговых отношений XVI–XVII вв., а также историей Российской академии наук и города Санкт-Петербурга, Мирра же стала крупной специалисткой по французскому средневековому роману и одной из первооткрывательниц Николая Кавасилы и других направлений патристической мысли.

Бородины жили в казенной квартире в пригороде Петербурга Лесном, а затем в академическом доме по адресу: Николаевская набережная, 1, где на лестничной площадке был установлен общий телефон; сохранился также адрес Мирры на 5-й линии Васильевского острова, дом 52[42]. Отец очень любил дочерей и отдавал им «все свое скудное свободное от преподавания и научных исследований время»[43]. По воспоминаниям Инны, они «привыкли слышать на вопрос “где папа?” привычный ответ матери: “в кабинете”, это значило не в кабинете на квартире, а именно в Ботаническом кабинете»[44]. Девочки обожали отца, человека уравновешенного, добродушного, с чувством юмора, свидетельством чего является трогательная переписка Мирры с И. П. Бородиным. С матерью же отношения складывались не лучшим образом: дочери «испытывали к ней уважение, привязанность, но еще тревогу и страх»[45].

Будучи умной, образованной, талантливой, но властной, неуравновешенной, «чрезвычайно изнервничившейся» женщиной, Александра Григорьевна зачастую будоражила дочерей, «держала в трепете всю семью» <…> и «большого почтенного, но робкого перед нею мужа». Дочери обижались за отца, жалели, не понимали его боязливости, нерешительности[46].

Много лет спустя Лот-Бородина писала Инне: «случайно нашла твое стихотворение о нашем печальном детстве»: «быть может, оно нас закалило»[47]. Тем не менее Инна отмечала: «Чтобы быть справедливой, я должна признать, что у матери были, несомненно, и крупные достоинства: она придавала огромное значение нашему воспитанию и образованию, вложив в него значительную часть скромного профессорского бюджета семьи, а также нашему физическому здоровью»[48].

Настоящее имя Мирры – Миропия (с греческого – «готовящая миро»). В письме к сестре Инне от 15 декабря 1945 г. она напомнила, что в год ее рождения (и в день именин, праздник святой мученицы Миропии) В. С. Соловьев написал стихотворение, начинающееся со строк:

О детских и юношеских годах Мирры мало известно. Одно из наиболее ранних упоминаний содержится в письме В. П. Сукачёва[50] сыну Борису:

В понедельник у нас были все Бородины, т. е. Екат[ерина] Александровна][51], Иван Парф[еньевич], Александра] Григ[орьевна] и их дети (Ина и Мира). Они у нас обедали и провели часть вечера. Визит этот имел чисто родственный характер и мы очень тихо провели время: не обошлось даже без танцев, причем Ина взяла на себя роль дирижера, и нужно отдать ей справедливость, выполнила ее блистательно. Ина обладает замечательною грациозностью и умением держать себя в обществе. Вообще маленькие Бородины поведения прекрасного и оставляют самое лучшее впечатление[52].

В свою очередь, на страницах дневника старшей сестры Инны встречаются спорадические упоминания об их подростковых приключениях: например, споре по поводу «женского кокетства» (15 апреля 1895 г.)[53], «аристократических замашках» Мирры, огорчавших маму (25 декабря 1895 г.)[54], катании на катке (1 января 1896 г.)[55], а также о несчастном случае: Мирру выбросило из экипажа, по ней проехало колесо и сломало ей левую ключицу – пришлось наложить гипс на 6 недель, что девочка переносила очень терпеливо (25 июня 1896 г.)[56].

Как и ее сестра Инна, Мирра окончила частную 7-классную женскую гимназию княгини А. А. Оболенской, хотя школу она «никогда» не любила[57]. В возрасте 18 лет она поступила на историко-филологический факультет четырехлетних Высших женских (Бестужевских) курсов, однако в списке выпускниц ее фамилия не значится[58]. Среди общеобязательных предметов была латынь, один из новых иностранных языков, логика, психология и какой-либо из периодов истории философии (по выбору). Кроме того, слушательницы курсов должны были сдать ряд специализированных предметов и пройти не менее двух семинаров[59]. Благодаря сохранившимся программам можно установить, что одним из профессоров Мирры и Инны был выдающийся русский историк-медиевист Иван Гревс[60], который, несомненно, оказал влияние на становление методологии их будущих исследований. Кроме того, в эти годы на Бестужевских курсах преподавали такие представители русской гуманитарной науки, как Евгений Аничков[61] (история западноевропейской литературы), Яков Барсков[62] (методика преподавания истории), Федор Батюшков[63] (всеобщая литература), Федор Браун[64] (всеобщая литература, немецкий язык), Сергей Булич[65] (русский язык), Александр Введенский[66] (психология, логика, история философии) и его ассистентка Надежда Веймар (Мальцева)[67] (практические занятия по философии), Петр Вейнберг[68] (история всеобщей литературы), прот. Василий Велтисов[69] (основное богословие), Таисия Ганжулевич (Проскурнина)[70] (практические занятия по русской литературе), Николай Гельвих[71] (латинская литература), Эрвин Гримм[72](средняя и новая история), Фаддей Зелинский[73] (классическая филология), Константин Иванов[74] (древняя история), Николай Карцев[75] (методика преподавания русского языка), Николай Кульман[76] (методика словесности), Иван Лапшин[77] (история философии XIX в., педагогика), Андрей Ляронд[78] (французский язык), Екатерина Максимова (Сенская)[79] (практические занятия по философии), Борис Мелиоранский[80] (история Церкви), Дмитрий Петров[81](история всеобщей литературы и новые языки), Сергей Платонов[82](русская история), Адриан Прахов[83] (история искусств), Михаил Ростовцев[84] (история Рима), Сергей Середонин[85] (русская история), Василий Сиповский[86] (история новой русской литературы), Георгий Форстен[87] (новая история), Иван Холодняк[88] (латинская палеография и новые языки), Илья Шляпкин[89] (история древнерусской литературы, русская словесность)[90]. Ввиду недостатка документальных сведений нельзя с точностью установить, чьи именно курсы посещала Мирра Бородина, за исключением И. А. Шляпкина, к которому сохранились ее письма. Можно также с большой долей уверенности предположить, что Бородина слушала лекции Д. К. Петрова, Ф. Д. Батюшкова, а также уроки французского языка третьего (высшего) разряда Феликса-Андре Ляронда, на которых курсистки читали классику французской литературы и переводили на французский роман М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени»[91].

Именно тогда Мирра всерьез увлеклась историей, а также литературой: древнегреческой трагедией, творчеством Данте, Шекспира, Гете и русской классикой – Пушкиным, Тургеневым, Достоевским, Толстым. Она вспоминала о своей первой работе, сделанной в возрасте 20 лет, «о культе Аполлона (“гимн, написанный белыми стихами”, к[а]к выразился тогда один профессор] В[ысших] Ж[енских] К[урсов])»[92]. Как отмечают современники, начиная с 1900 г., будучи студенткой, Мирра Бородина «участвовала в конференциях и собраниях, целью которых было найти взаимопонимание русской интеллигенции, иерархии и профессиональных богословов, разрушить живущий в сознании интеллигенции устойчивый стереотип: “Церковь – оплот обскурантизма и ретроградства”»[93]. По ее собственным рассказам, зафиксировaнным Т. С. Франк[94], она «отдавала всю свою юную горячность и мысли не социальным проблемам и не разрешениям “мировых вопросов”, а мыслям о Церкви, о вероисповеданиях, сомнениям и поискам Бога»[95]. Об этом периоде сохранились воспоминания литератора и композитора Михаила Кузмина[96], который 1 сентября 1905 г. написал: «Вечером был у Каратыгина[97], были: Верховский[98], Конради[99], Дюклу и Мирра Бородина; ругают Дебюсси насчет Бейера, играли Dukas, читал роман; барышни слушали с напряженным вниманием, в критические минуты корчась и падая на диван, и резюмировали: “Столько таланта на это?”»[100] Эта краткая запись представляет собой важное свидетельство круга общения юной Бородиной, в который также входила и ее подруга Ольга Форш. В возрасте 24 лет Мирра вместе со своим отцом посетила Италию, откуда она вынесла восхищение христианским Возрождением, особенно – деятельностью Джулии Гонзаги[101] и женской поэзией Виттории Колонны[102].

Будучи курсисткой, Мирра Бородина сообщала своему профессору И. А. Шляпкину:

Осенью я отдала К.М. Милорадович[103] (IV к[урс]) <…> свои поэтические и прозаические описания, предназначавшиеся для нашего сборника. Потом я уехала <…>, и теперь хотела бы узнать, ввиду совершающихся событий, что сталось с нашей идеей? Может быть, Вы будете так любезны сообщить мне и Ваше личное мнение о моих стихотворениях и небольшом очерке «из курсовой жизни»? Последний у меня в единственном экземпляре и мне бы не хотелось его потерять. Если дело расстроилось совсем, то не могу ли я получить его обратно?[104]

Месяц спустя Мирра напоминала:

Собиралась быть у Вас сегодня вечером, несмотря на то, что д[окто]р, который лечит меня от неврастении, прописал мне на это время лежачий образ жизни. <…> [Х]отела узнать Ваше мнение о моих работах – поэтич[еских] описаниях и еще: годится ли мой очерк из курсовой жизни для сборника и мое стихотворение в прозе? В случае отрицательного ответа я бы взяла то и другое, ибо иначе затеряется среди бумаг Ваших[105].

Однако ответ юная курсистка так и не получила, о чем сокрушалась в очередном своем сообщении. По всей видимости, упомянутые в этих письмах тексты пропали.

Многие свои ранние поэтические работы Мирра Бородина адресовала сестре Инне:

Инна тоже писала стихи и некоторые из них посвящала своей сестре. В 1906 г. Мирра поступила в Высшую школу практических исследований парижской Сорбонны, где продолжала изучать историю и литературу. Там же (по «счастливому совету» И.М. Гревса[107]) училась ее сестра Инна, защитившая в 1908 г. написанную под руководством Шарля Бемона[108] диссертацию «Jean de Bretagne comte de Richmond. Sa vie et son activité en Angleterre, en Écosse et en France (1266–1334)»[109] («Жан Бретонский, граф Ричмонд. Его жизнь и деятельность в Англии, Шотландии и Франции (1266–1334)») и впоследствии ставшая авторитетной специалисткой по истории англо-русских торговых отношений XVI–XVIII вв., а также источниковедению и архивоведению[110]. Миропия значилась в списке русских студентов (21 чел.), начавших обучение в 1906/07 учебном году, и проживала вместе с Инной в Латинском квартале на бульваре Сен-Мишель, дом 125[111]. Вначале она интересовалась древнегреческой мифологией[112], изучая ее на занятиях Андре Бертло[113] и Жюля Тутена[114]. Однако курс лекций Жозефа Бедье[115], прослушанный в Коллеж де Франс, обратил ее внимание на средневековую французскую литературу. Сохранились сведения о посещаемых «мадемуазель Бородиной» курсах французской филологии Марио Рока[116], проводившего сравнительный анализ древнего и современного французского языка, занятия по латыни и текстам XII в.[117], а также о лекциях по Деяниям Апостолов и раннехристианскому богословию и философии[118] Эжена де Файе[119].

Через год Ж. Бедье познакомил Мирру Бородину со своим ближайшим другом, французским историком-медиевистом Фердинандом Лотом, известным своими исследованиями конца античного мира и начала Средневековья. Согласно дневниковой записи Лота, это знакомство состоялось

18 ноября 1907 г., после его семинара. На протяжении более года они регулярно встречались, а в декабре 1908 г. эти встречи участились:

5 декабря 1908 г. Фердинанд и Мирра вместе провели время на прогулке, а 12 декабря они посетили еще одну студентку Фердинанда, американку по имени Miss Shelley. С 21 декабря их отношения углубились: в записной книжке уже не упоминается фамилия «Мадемуазель Бородина», а имя Мирра. <…> В марте 1909 г. они были на концерте в Одеоне[120].

Профессор Лот стал научным руководителем, а затем мужем Мирры Бородиной.

Виктор Анри Фердинанд Лот родился 20 сентября 1866 г. в Ле-Плесси-Робинсон недалеко от Парижа и имел кельтские (бретонские) корни со стороны отца и гасконские со стороны матери. Он был сыном адвоката, но с шестилетнего возраста, после смерти главы семьи, воспитывался матерью; его младшая сестра умерла в детстве. Имя одного из его прадедов – Мишеля Орденера[121], генерала, захороненного в Пантеоне, – высечено на западной опоре Триумфальной арки. Фердинанд учился в колледже Сен-Барбе-де-Шамп и в знаменитом лицее Людовика Великого (Луи-ле-Гран), где подружился с Роменом Ролланом и Полем Клоделем, а затем – под влиянием дяди Анри Лота, архивиста Национального архива – в Национальной школе Хартий, в которой в 1891 г. защитил свою дипломную работу «Последние Каролинги»[122]. На Лота оказал большое влияние его учитель Шарль Сеньобос[123]. В 1890–1902 гг. Фердинанд Лот был сотрудником, а с 1893 г. – библиотекарем в Сорбонне. В 1903 г. он получил степень доктора в Нанси на основании работы (впервые написанной на французском, а не на латыни, как было принято ранее) «Исследование правления Гуго Капета». С 1900 г. Лот состоял инспектором в Практической школе высших исследований, с 1915 г. – доцентом (maître de conférences) в Сорбонне, с 1 марта 1920 г. – профессором средневековой истории, а в 1924 г. получил высшее признание – он был избран в престижную Академию надписей и изящной словесности (Académie des Inscriptions et Belles-Lettres). Вручая ему в 1926 г. юбилейный сборник[124], Антуан Мейе[125] произнес следующие слова: «Ты – совесть школы»[126]. В 1931 г. лекцию Ф. Лота прослушал Уинстон Черчилль, который в 1938 г. интересовался судьбой этого «великого авторитета в области романской и англо-саксонской Британии»[127].

Фердинанд Лот не относился к типичным, сосредоточенным только на своей науке кабинетным ученым, он был человеком дела и много занимался общественной работой, в частности, принимал участие в проведении реформы высшего образования во Франции. Профессор Лот был весьма методичным в работе и сдержанным в оценках, избегал каких-либо упрощений, не разделял ни социалистических, ни монархических взглядов, являясь убежденным сторонником демократии. До конца Первой мировой войны он принадлежал к «Лиге прав человека», а в 1918 г. неожиданно для себя большинством голосов был избран членом муниципалитета в своем городке Фонтене-о-Роз, но несколько дней спустя отказался от мандата, не желая ограничивать свою независимость и свободу мышления и действия[128]. Он никогда не изменял своим принципам. Фердинанд Лот был подлинным либералом, но не анархистом или революционером и предупреждал об опасности тоталитаризма; настоящий патриот Франции, он резко осуждал какие-либо проявления национализма и мегаломании. В общении профессор Лот был скромным и даже тихим человеком; вместе с тем любил шутить и рассказывать анекдоты и как истинный кавалер оказывал чрезвычайное почтение по отношению к женщинам. Он создавал атмосферу шарма и симпатии, уважал каждого без исключения человека независимо от его происхождения, а при этом проявлял постоянство духа[129]. Его друг Ж. Бедье сказал, что он имел сердце «очень простое и очень великое»[130].

Фердинанд Лот страстно любил музыку, особенно Р. Вагнера, Ф. Шопена, Л. ван Бетховена, Г. Берлиоза, К. М. фон Вебера, его интересовали театр (драмы П. Шелли, А. де Мюссе) и живопись (в частности, Э. Делакруа). Он увлекался литературой, зачитываясь произведениями В. Гюго, а также английскими (Д. Элиот, Т. Харди, Ч. Диккенс) и русскими (Н. Гоголь, Л. Толстой, И. Тургенев) авторами. Ф. Лот «немного знал русский язык, во всяком случае, знал алфавит и понимал некоторые слова»[131]. В частности, он подписывался по-русски во многих письмах, в которых можно встретить такие выражения, как «Слава Богу!», «Мирра Ивановна», «Ирина Фердинандовна», «серенький козлик»[132] и многие другие. Его перу принадлежит 15 монографий и свыше 300 статей[133].

Занятия Фердинанда Лота отличались творческим, новаторским подходом. Вместо сухих университетских лекций он приглашал студентов к сотрудничеству: «инициировал их, руководил ими, направлял их, предупреждал, исправлял, сам работая на их глазах и вместе с ними»[134], приучая своих учеников к интеллектуальной честности, дисциплине, эрудиции, абсолютной строгости фактов и их изложения, а также вниманию к деталям. Профессор Иван Гревс, посетивший семинар Ф. Лота, писал о нем:

Человек он остроумный и основательный и умеет заражать студентов, так что работают хорошо. Это не мешает ему жаловаться на упадок научной работы во Франции[135].

Фердинанд Лот обратил внимание Мирры на повествование своего старого школьного друга Р. Роллана «Жан Кристоф», и она «поглотила за неделю 10 томов»[136]. Русская студентка привлекла Лота своей живой интеллигентностью, широтой культуры и спонтанностью[137]. 3 апреля 1909 г. Мирра Бородина защитила написанную под его руководством докторскую диссертацию «Женщина в сочинениях Кретьена де Труа»[138] (утвержденную деканом гуманитарного факультета (Faculté des Lettres) Сорбонны Альфредом Круазе[139] 8 февраля того же года[140]), за которую получила высшую оценку «весьма достойная»[141]. В этой связи в колонке новостей газеты «Lc Figaro» на первой странице появилась следующая заметка:

Где угрюмые и суровые защиты прошлых лет? Вчера в Сорбонне мадемуазель Мирра Бородина защитила с наивысшей оценкой титул доктора филологических наук [docteur ès lettres], представив диссертацию на тему «Женщина в романе Кретьена де Труа».

Было приятно услышать молодую кандидатку, радостную и элегантную, в светлом наряде, в большой шляпе с длинным белым пером – защищающую диссертацию о свободе и символизме… Хотя она иностранка, никакое изящество нашего языка ей не чуждо.

Мы считаем, что следует добавить, что м-ль Бородина – невеста одного из наших самых молодых и самых блестящих профессоров Сорбонны[142].

Работу «Женщина в сочинениях Кретьена де Труа» рекомендовал к печати проректор Парижской академии Луи Лиар[143]. Спустя всего два дня после защиты, 5 апреля 1909 г., М. Бородина в возрасте 26 лет вышла замуж за 42-летнего профессора Ф. Лота, добавив свою фамилию к фамилии мужа; свидетелем на свадьбе был Ж. Бедье[144]. Мирра (как и все русские свояки и друзья Лота) ласково называла его «Диди». Молодожены совершили свадебное путешествие в Италию: Венецию и Белладжо (Bellagio). «Они провели несколько дней в сербской вилле, где случайно встретились с русским историком Михаилом Ростовцевым и его женой»[145].

Именно в этот период Мирра подружилась с историком Ольгой Добиаш-Рождественской[146], стажировавшейся в Сорбонне у Фердинанда Лота, а впоследствии преподававшей в Петроградском (затем Ленинградском) университете и на Бестужевских курсах. Добиаш-Рождественская, проходя мимо зала для защит Сорбонны, увидела объявление: «Myrrha Borodine, Chrétien de Troye», что привело ее в замешательство:

Я подумала: это женщина или мужчина? Я отметила день и час, но <…> не присутствовала на торжестве «новой Элоизы», которая в тот же день стала мадам Лот. Не так ли, Вы ведь в тот же день праздновали свадьбу в ратуше?[147]

Добиаш-Рождественская ошиблась относительно даты бракосочетания, однако стала самой близкой подругой Мирры. На склоне лет она вспоминала о первых годах супружеской жизни Лот-Бородиной следующим образом:

Сколько веселья у очага в Фонтене, озаренного неиссякаемо радостным настроением М. И. Я так и вижу ее, тогдашнюю, как она хлопает в ладоши в восторге от какой-нибудь счастливой выдумки – по поводу ли ее исследований о Кретьене де Труа или ее стихов о Тристане, устройства ли замысловатых узлов, из которых складываются банты, украшающие Diatonius[148], или тонкостей какого-то кулинарного рецепта… Вспоминаю бесконечные философские разговоры на террасе сада при свете луны или у голубой фаянсовой печи в библиотеке Фонтене[149].

Они еще несколько раз встречались во время поездок Добиаш-Рождественской во Францию: в 1921, 1926 и 1929 гг., а также двух визитов Лот-Бородиной в Россию. Лот-Бородина переписывалась со своей петербургской подругой и высоко ценила ее труды. В 1930 г. она писала Добиаш-Рождественской: «Я перечла Вашу докторскую диссертацию (ненапечатанную) и нашла ее великолепной; жаль, что в свое время ее мало кто знал, вернее, мог знать – война помешала!»[150] Лот-Бородина также восхищалась французским прозаическим переводом поэзии «Les Poésies des Goliards», выполненным Добиаш-Рождественской. В том же письме она предвкушала: «Радуюсь тому, что скоро познакомлюсь с Вашими “Голиардами”, несмотря на то, что не люблю этот средневековый жанр», а чуть позже добавляла: «Я нахожу, что написана книга во всех смыслах мастерски, а ведь я – в литературном отношении очень требовательна и до известной степени могу судить и о научной стороне; по-моему, она даже слишком добросовестна для французской читающей публики, но едва ли это недостаток»[151].

В августе (сентябре по новому стилю) 1911 г. супруги Лоты (вместе со служанками и нянями Alice и Marguerite) отправились с остановкой в Берлине в Россию, где пробыли несколько месяцев. Они побывали в столичных городах и Крыму, навестили Бородиных, Добиаш-Рождественскую и других родных и друзей. Ольга Добиаш-Рождественская помогла им снять меблированную трехкомнатную квартиру в Петербурге и нашла коляску для маленькой дочери Ирэн[152]. В письме А. Смирнова[153], который сожалел о том, что не смог посетить Лот-Бородину, сохранился ее петербургский адрес: Васильевский остров, 3-я линия, д. 36, кв. 3[154]. Фердинанд Лот искренне восхищался прекрасными русскими городами:

Москва, несомненно, самый живописный и занимательный город Европы. Мне кажется, что в ней невозможно соскучиться. По сравнению с ней Петербург все-таки более «столица», холодная и печальная. <…> Отсутствие знакомых и недостаток времени не позволили мне познакомиться с университетским миром. Я видел университет только снаружи. К счастью, я смог посетить музеи. Коллекция Третьякова произвела на меня сильное впечатление, особенно вещи новейших художников. Дважды мы были в театре. Сначала в Малом на занимательной пьесе «Жулик». Публика немного провинциальная. Зал старый. Актеры замечательные. В Comédie Française играют не лучше. <…> Второй раз мы пошли в Художественный театр на «Вишневый сад» Чехова, о котором Вы нам говорили. Я был совершенно восхищен игрой актеров и постановкой. <…> Конечно, я упустил по меньшей мере половину спектакля из-за языка, но Мирра мне переводила[155].

Мирра Лот-Бородина всю оставшуюся жизнь прожила в Европе, хотя первые годы она скучала по России, особенно по русской деревне[156]. Она с радостью делилась с О. Добиаш-Рождественской, что у «Шурочки Смирнова» «кажд[ый] четверг собираются русские.

Так[им] обр[азом] я могу <…> говорить по-русски»[157]. На склоне Лот-Бородина признавалась:

я не жалею о том, что прилепилась <…> к «прекрасной Франции»: уж очень хорош был мой покойный муж, через которого я привязалась к этой цветущей благородной стране, несмотря на все слабости и шовинизм. Но все-таки кровь моя русская и это отчасти верно и для всех трех моих дочек[158].

«Мадам Лот» никогда не считала себя эмигранткой. В письме от 17 января 1956 г. к Николаю Зёрнову, работавшему в то время над книгой «Русское религиозное возрождение ХХ века», она сообщала:

Я несколько затрудняюсь ответить на Ваш запрос: прежде всего, потому, что почти все мои работы написаны по-французски для французских] католиков и меня трудно считать представительницей русского религ[иозного] возрождения, о котором Вы пишете, т. к. я в сущности «outsider» <…>. Затем, вся первая половина моей литературно-научной деятельности посвящена романскому Средневековью и только по этим вопросам у меня имеется несколько книг (гл[авным] обр[азом] о Легенде св. Грааля, к к[ото]рой я опять возвращаюсь в настоящий момент)[159].

Действительно, последующие публикации Мирры Лот-Бородиной касались рыцарского эпоса. У нее были моменты сомнений и творческого кризиса: например, в начале 1911 г. она писала Добиаш-Рождественской: «Бросаю начатую работу со свойственным мне легкомыслием и перестаю кутить со ст[аро]-фр[анцузским] романом»[160], однако чуть позже тон ее другого письма звучал более оптимистично:

Своей французской работой я более довольна, кончаю первую главу и получила одобрение Диди, вручила ее Bédier, теперь начала вторую. Надеюсь окончить всю первую часть до отъезда в Россию и кр[оме] того приготовить небольшую статью об «origines» <…> ст[аро]-фр[анцузского] романа для «Ж[урнала] М[инистерст]ва Нар[одного] Просвещ[ения]». Как видите, времени я даром не теряю[161].

Обещанная статья так и не появилась, зато в 1913 г. вышло исследование Лот-Бородиной, над которым она столь усердно работала, озаглавленное «Идиллический роман в Средние века»[162]. Мирра беспокоилась о судьбе своей книги, сообщая, что она

В руках у Bédier и я боюсь, что он ее сильно раскритикует, и по заслугам, хотя, право, я не виновата в неудачно выбранной теме. Впрочем, я на это свое произведение иначе и не смотрю, как на vulgarisation pour le grand public [популяризацию для широкой общественности. – Т. О.]. Осенью примусь за новую работу, план к[ото]рой уже готов, а пока буду кончать перевод «Aucassin et Nicоlette» – Смирнов обещает устроить его в одном из наших толстых журналов[163].

Однако по каким-то причинам публикация Лот-Бородиной французской песни-сказки «Окассен и Николетта» не состоялась; возможно, текст не был завершен. Вместо него в 1914 г. в журнале «Русская мысль» появился перевод М. Ливеровской[164], о чем упоминал вышеуказанный А. А. Смирнов в издании 1935 г., отметив при этом, что именно Лот-Бородина дала «наиболее полную, чрезвычайно тонкую характеристику» этого произведения в своей книге «Идиллический роман в Средние века»[165]. Смирнов также намеревался писать о ней в «Русской мысли» «в связи с др[угими] литературными] трудами в этой области»[166], что он и осуществит в 1916 г. (см. гл. II.2). Сама Лот-Бородина была не совсем довольна своим «Идиллическим романом», но благодарила за положительный отзыв Добиаш-Рождественскую, отмечая, что и «другие хвалят и по-видимому искренне»[167]. В 1914 г. она собиралась написать небольшую статью для «Журнала Народного просвещения» о «происхождении идиллич[еского] романа»[168], но об этой публикации ничего не известно; возможно, этим планам помешала Первая мировая война.

В 1919 г. была издана еще одна книга Лот-Бородиной «Три очерка по роману об озерном Ланселоте в поисках Святого Грааля», которую автор посвятила своему мужу, проводившему семинар на эту тему для оставшихся в Сорбонне студенток во время Первой мировой войны[169]. В ней соединены воедино три статьи: «Эпизод телеги в прозаическом “Ланселоте” и поэме Кретьена де Труа», «Грешная Ева и искупление женщины в поисках Грааля» и «Два завоевателя Грааля: Персеваль и Галаад», перепечатанные в журнале «Романия» в 1921 г. В 20-е гг. она также перевела со старофранцузского на современный французский язык средневековые тексты «Эрек и Энида», «Ланселот и Галаад» и «Двадцать чудес Богоматери»[170] (последняя книга была издана с предисловием американского медиевиста Роджера Лумиса[171]).

Докторская диссертация, в которой Лот-Бородина стремилась выявить и проанализировать различные аспекты средневекового мышления[172], принесла ей заслуженную известность: по сей день она считается одной из наиболее фундаментальных работ в области средневекового рыцарского романа[173]. Сам научный руководитель Мирры, профессор Лот, на праздновании 25-летия своего назначения в Практическую школу высших исследований публично признался, что согласился опубликовать свои «Этюды о прозаическом “Ланселоте”»[174] (двукратно, в 1919 и 1920 гг. получившие Большую премию Гобера, присуждаемую Академией надписей и изящной словесности) только после того, как его жена признала точность его воззрений, нашедших выражение в этой книге[175]. Действительно, она высоко оценила труд профессора Фердинанда Лота, который, по ее словам, впервые представил смелую гипотезу, вытекающую из «личного вдохновения» и осмысления всей композиции повествования о Ланселоте[176].

Несмотря на то, что Лот-Бородина обладала неоспоримыми научными компетенциями, ей было трудно найти достойную работу. В 1911 г. она пыталась получить место преподавательницы русской литературы в престижном женском колледже Севинье (Collége Sévigné), а также на курсах для девушек в соседней коммуне Co (Sceaux), о которых писала Ольге Добиаш-Рождественской:

Там я бы могла устроиться, м[ожет] б[ыть], по своей специальности средневек[овой] фр[анцузской] лит[ературы], что мне, конечно, больше по душе. Пока жду и обдумываю все возникающие комбинации[177].

В конечном счете Лот-Бородиной удалось занять вакансию в одной из близлежащих школ для детей русских эмигрантов. Информация об этом содержится в письме к О. Добиаш-Рождественской от 7-20 января 1912 г.:

Вчера я начала наконец свой курс по ст[аро]-фр[анцузской] литературе] в школе Фидлер[178]. Присутствовали: 12 учеников и учениц ст[арших] классов, д[иректо]р и два-три преподавателя. Я, конечно, говорила, а не читала и сделала в виде вступления краткий очерк истории Франции – от Галлов до Капетингов и затем очерк развития романских, в частности, фр[анцузского] яз[ыков]. Кажется, они не скучали, по оконч[ании] они меня мило благодарили и вообще произвели на меня прекрасное впечатление. Между проч[им], очень понравился мне 14-л[етний] сын Горького (Макс Пешков[179], уч[еник] IV^го кл[асса]) своим необычн[ым] выразит[ельным] и подвижным лицом, но он еще ребенок, а есть и почти взрослые юноши. В следующий раз буду говорить о Ch. de Geste[180] и сейчас читаю для себя курс р[усской] лит[ературы][181].

Об этих лекциях упоминала также Ольга Форш в письме к Максиму Горькому, отправленном в 1927 г.:

Мирра Ивановна Бородина в 12 году занималась с вашим сыном вместе с другими русскими подростками в Chantellen[182] (рядом с Fontenay aux Roses). И вот она просит вас сообщить, не знает ли ваш сын что-либо о судьбах следующих лиц: соученицы его Нины Бердниковой, Кости (фамилии не помнит, отец был «трудовик», умер на Капри) и «дяди Орехова». Если известны – то желательны адреса этих людей[183].

В свою очередь, в колледже Севинье отклонили предложение Лот-Бородиной, объясняя это тем, что «в программе нет ни русской], ни ст[аро]-фр[анцузской] лит[ературы]»[184], что она сочла за проявление утилитаризма. Однако в 1913–1916 гг. «мадам Лот» изредка читала гостевые лекции в высших учебных заведениях Парижа. Так, по материалам ее выступлений от 3 и 10 апреля 1916 г. в Практической школе высших исследований в 1921 г. в книге Фердинанда Лота «Этюды о прозаическом “Ланселоте”» (посвященной «дорогой жене») в качестве приложения были опубликованы два вышеупомянутых текста на тему Грааля и Ланселота: «Эпизод о телеге в прозаическом “Ланселоте” и поэме Кретьена де Труа» и «Ева-Грешница и спасение женщины в “Поисках Сен-Грааля”»[185].

Кроме того, стоит отметить ее обширную статью этого периода, написанную по заказу журнала «Revue de synthèse historique»[186] и посвященную современной русской литературе, в которой Лот-Бородина рассмотрела главные произведения Федора Сологуба, Николая Ремизова, Александра Куприна, Леонида Андреева, Михаила Арцыбашева и Алексея Толстого[187]. На протяжении всей своей жизни она также сотрудничала с журналом «Средние века», где опубликовала ряд рецензий[188]. Кроме того, Лот-Бородина давала частные уроки на дому.

Гостившая у Лотов Инна Любименко («Нанучка») писала о сестре 10 июля 1913 г.:

Мирра цветет и физически, и душевно. <…> Мирра казалась такой отрешенной, такой особенной, <…> между тем Мирра выбрала себе жизнь гораздо более нормальную, обыкновенную. <…> Мирра духовно более здоровая, уравновешенная и земная натура, хотя за будущие ее возможности я бы не поручилась[189].

Действительно, впоследствии она проявит себя не только как «мадам Лот», супруга и мать (а при этом доктор Сорбонны), но и оригинальный ученый-гуманитарий, исследовательница святоотеческого и средневекового наследия. Уже в 1915 г. краткая заметка о Мирре Бородиной как об «авторе критических статей» появилась в «Критико-биографическом словаре русских писателей и ученых» С. А. Венгерова[190].

Первая мировая война застигла чету Лотов, когда они собирались в Швейцарию. Вместо поездки на каникулы Лот-Бородина вынуждена была спешно покинуть Париж. Профессор Фердинанд Лот писал в Петербург О. Добиаш-Рождественской:

Мы должны были уехать в Швейцарию 29-го утром. Завершив 28-го экзамены и уплатив страховые взносы, я вдруг решил прогуляться по бульвару. Депеши, вывешенные у редакции газеты «Le Matin», настолько обеспокоили меня, что, вернувшись в Фонтене, я сказал жене: «Распаковывайте чемоданы, мы не поедем, скоро начнется война». <…> С конца августа начался исход женщин и детей. Миллион парижан уехал в неописуемых условиях. Моя жена долго отказывалась, но потом уступила из-за детей. Жить в Фонтене под пушками форта было невозможно. Возвращаться в осажденный Париж было бы абсурдно. 1-го сентября я проводил свою семью на Орлеанский вокзал. Вследствие затруднений разного рода сесть в поезд оказалось возможным только в момент его отправки[191].

В архиве Фердинанда Лота хранятся три письма Лот-Бородиной, высланные в начале сентября 1914 г. во время вынужденной разлуки из Плесси-Массе (Le Plessis Macé), расположенном на западе Франции недалеко от Анжа. Она описывала трудности дороги (задержки поездов, невыносимая жара[192]), восхищалась знаменитым замком XII в. в Плесси-Массе, в котором они с Ирэн очень хорошо устроились[193], и сообщала о своем решении не задерживаться более чем до 20 сентября, не желая злоупотреблять оказанным гостеприимством «Mme Langlois»[194]. Временное пристанище Лот-Бородина с маленькой дочерью получила у наставника и приятеля Фердинанда и Мирры Шарля-Виктора Ланглуа[195] и его жены Камиллы[196], владельцев замка, которые вскоре собирались принять также бельгийских беженцев[197]. «Мадам Лот» выражала в письме Фердинанду надежду на успех русской армии в Галиции[198]. Она с дочерью пробыла в замке 5 недель; муж присоединился к ним спустя несколько дней.

Чуть позже Лот-Бородина писала Ольге Добиаш-Рождественской:

Да, черная тень скорби легла на лицо всей почти Европы, но ни одна из воюющих держав не поражена так сильно, как «la belle France»: вся жизнь, экономическая и иная, словно остановилась, ибо все мужское население от 19 до 47 лет под ружьем и нет семьи, где бы не ждали с замиранием сердца роковой вести: «tué à l’ennemi» [убит врагом. – Публикатор Б.К.]. Сколько наших знакомых и друзей уже в трауре и за скольких молодых ученых, писателей и т. д. приходится дрожать ежечасно! <…> В России при ее 165-миллионном населении и многочисленных льготах (по образованию, семейному положению и пр.) на войну идут лишь немногие интеллигенты, между тем как здесь все без исключения, кроме физически негодных <…>. В этом высокая красота демократического принципа полного равенства, но и великая опасность для будущего страны, для ее духовной культуры. <…> Так пусть же эта кровавая бойня будет последней, а после нее да наступит эра истинного мира, а не вооруженного, творческой свободной национальной работы[199].

В это время Лот-Бородина опубликовала три эссе в журнале «Русская мысль»: «Париж и война. Письмо из Франции»[200], «Французская женщина перед лицом войны»[201] и «Из золотой книги серого героизма»[202]. Это блестящие зарисовки жизни Франции того времени, внезапных перемен, которые неизбежно наступили, но к которым мирные жители оказались не готовы. Так, Лот-Бородина вспоминает свою alma mater и пишет:

В одном из уголков опустевшей Сорбонны на Faculté des lettres еще идет конкурсный экзамен d’agrégation, и тотчас по распоряжению декана факультета экзамен прекращается, и кандидаты, из которых девять десятых должны на следующее утро стать под ружья, молча и степенно расходятся по домам. И это закрытие университета, одного из важнейших органов духовной жизни Парижа, является как бы сигналом для прекращения всякой вообще мирной деятельности и в столице, и в государстве. <…> Все усилия критического ума и полеты поэтической фантазии направлены в одну точку, все духовные силы сконцентрированы на одном объекте: вне вопроса о национальной защите – вопроса не самолюбия или даже чести, а жизни или смерти – нет и не может быть интенсивной творческой работы. Поэтому нет и новых слов ни в литературе, ни в искусстве, ни в науке, вряд ли много ученых трудов закончено до заключения мира, вряд ли много диссертаций защищено в зале доктората <…>. И никто сейчас не пишет стихов и романов, а главное, никто их не читает[203].

Профессор Лот скорбел: «Я читаю свой курс “Конец античного мира и начало Средних веков” перед 4 (sic!) студентами и 5 девушками»[204]. Несмотря на невообразимые трудности военной жизни, Лот-Бородина восхищалась стойкостью французского народа, особенно женщин, которые жертвовали своим личным счастьем ради победы. Чувствуя себя полноправной дочерью Франции, она выражала искреннее убеждение: «И твердо пройдем мы до конца наш крестный путь вслед за героями отмеченных кровавой печатью стран не оттого, что мы любим меньше наших мужей, детей и братьев, а оттого, что любим больше Правду, за которую они умирают»[205].

Уже здесь стоит отметить, что схожий настрой среди парижан присутствовал и во время Второй мировой войны, о чем Лот-Бородина докладывала С. Л. Франку:

Говорить о себе в такое время не хочется, а события разворачиваются так грозно-широко и международное положение до того с каждым днем осложняется, что нельзя сразу на все реагировать, во всем разобраться, еще менее что-либо предсказывать… Ясно одно: наша война не только правое, но святое дело и необходимо довести его до конца. <…> Лекции везде скоро возобновятся и даже Национальная] Биб-[лиоте]ка вновь открыта для публики. Настроение спокойное и решительное <…>. В союзных армиях полная боевая способность и героизм без фанфаронства и всякого человеконенавистничества, судя по вестям оттуда. Все ждут и все же – готовы. О мире сейчас никто не хочет и слышать[206].

В 1916 г. Лот-Бородина опубликовала отрывки из записных книжек («carnets de route») французских солдат и офицеров – подлинных голосов участников Первой мировой войны, которые суть «биение великого сердца вооруженной нации, защищающей вместе с родным краем дорогую нам идею мировой цивилизации»[207]. По словам Лот-Бородиной, их характеризует «сдержанность в описании чувств и событий, полное отсутствие аффектации, позы, рисовки», несмотря на то, что они «написаны сочно, красиво, порою с блестками великолепного юмора», а некоторые из писем «по художественной красоте формы и мысли должны занять почетное место в сокровищницах современной французской прозы»[208]. Отдельные фрагменты писем были лично переданы Лот-Бородиной их адресатом, «супругой покойного» морского лейтенанта судна Шарля Балланда, позволившей «перевести их на русский язык для известной ей цели»[209]. В заключение этой публикации Лот-Бородина написала:

Вот они, нетленные цветы, выросшие на грязи и крови окопов. Какие комментарии еще нужны к этим письмам, и что можно, спрашивается, прибавить к ним от себя? Только одно благословение послать матерям, родившим такое поколение, благословение стране, которую оно зовет родиной![210]

11 декабря 1914 г. скончалась мать М.И. Лот-Бородиной. Академик И. П. Бородин сообщал дочери («Мирруше»), что перед смертью она исповедовалась и причастилась. Глубоко страдавший вдовец писал: «Бог послал ей, так боявшейся предсмертных мук, прекрасную смерть праведника»[211]. По «злой иронии судьбы» последнее письмо дочери с обращением «Обнимаю и целую Вас, дорогая мама» – пропало и пришло уже после смерти А. Г. Степановой-Бородиной, между тем «как утешили бы ее эти слова!»[212] – переживал отец Мирры. Так первый год войны принес личную потерю и в семье Бородиных.

Во время Первой мировой войны Лот-Бородина посвятила себя гражданской службе в коммуне. Постепенно она, по словам ее мужа, становилась «все более и более “социалисткой” или, точнее, антибуржуазной» и сохраняла веру в будущее, которую профессор Лот «давно уже перестал разделять»[213]. В 1913 г. она опубликовала рецензию на французские издания двух книг о России, представлявших радикально различные точки зрения, – это «Современная Россия» социалиста Григория Алексинского[214] и работа «За шесть лет: 1906–1912 гг.» пера «апологета» монархии и Столыпинских реформ некоего Петра Полежаева. Лот-Бородина упрекнула первого автора в упрощенном изложении и даже невежестве (хотя похвалила его попытку указать на драматический раскол в обществе), а второго – в том, что обошел молчанием (уточним: скорее, пытался оправдать) такие прискорбные явления, как национализм, антисемитизм, антифинляндская и антипольская политика российского правительства[215]. Неудивительно, что известие о Февральской революции 1917 г. Мирра Лот-Бородина, всей душой ненавидевшая авторитарный режим, приняла с энтузиазмом, однако ее отец в своих письмах быстро охладил ее пыл. Еще более суровая оценка политических перемен содержалась в сообщении академика И. П. Бородина к дочери от 16 ноября 1917 г.:

Да, дела, дела, у нас! И стыд, и срам, и так скверно на душе! Петроград на выборах поддержал-таки большевиков. Торжество количества над качеством. <…> Скоро книга сделается редкостью[216].

Хотя внешне революция вроде бы не изменила судьбы Лот-Бородиной – она давно жила на своей второй родине, – это событие все же глубоко на нее подействовало. Хорошо знавшая ее Татьяна Манухина[217] описывала его следующим образом: «Наплыв в Париж эмигрантов, неожиданные встречи, возникновение многих знакомств и дружеских связей, сближение с некоторыми представителями русской богословской мысли и религиозно-философских течений, общая атмосфера религиозного подъема с его устремлениями к вере и Церкви, столь характерными для русских людей в рассеянии, наконец, личный духовный кризис, пережитый М[иррой] И[вановной] в 20-х годах – все это вывело ее из замкнутости ее “специальности” на простор новой, сознательной и творческой, религиозной жизни»[218].

В 1918–1920 гг. переписка академика Бородина и его дочери была прервана на длительное время. Редкие письма («незапечатанные и без политики»[219]) можно было передавать только через французский или датский Красный Крест, однако Лот-Бородина ухитрялась посылать отцу «американской почтой» необходимые вещи: конверты, иглы, пуговицы, мыло, кофе, а прежде всего – лекарства. Она также присылала детские вещи для внучек Анны Владимировны Бородиной[220]: Наташи и Мелитины[221]. А. В. Бородина была тронута и в 1921 г. искренне благодарила Мирру за «самую первую посылку»,

в которую ты вложила столько любви и женской заботливости. Если бы ты могла увидеть, как счастлив был твой милый папа, рассматривая присланные тобою вещи, ты была бы вознаграждена за все твои труды и заботы. <…> Твоя жизнь полна такого живого интереса, и я уверена, что ты страшно много дала своим детям. Как ты поспеваешь еще работать в области литературы и печатать свои работы – для меня положительная загадка[222].

В 1922 г. И. П. Бородин извещал Мирру: «Поехал в Париж Влад. Ив. Вернадский с женой и дочерью читать лекции в Сорбонне; обещал повидать Диди, которого знает по имени, и тебя (он читал недавно в “Русской мысли” твои легенды, кажется)»[223]. В этом же году Париж посетила и сестра Инна, командированная Географическим институтом для изучения постановки географического образования на Западе. Ее приезд заставил Лотов «немного выходить»: сестры посещали спектакли, ходили в гости к друзьям[224]. Инна вспоминала 19 октября 1923 г.: «Ровно год я прожила у Мирры и теперь, по возвращении, это мне кажется каким-то феерическим сном»[225]. В свою очередь, Лот-Бородина написала стихотворение, посвященное «Инне и Диме на память о вместе прожитом лете 1923^го г.»:

В 1923 г. Лот-Бородина планировала приехать в Ленинград. Однако, по ее словам,

мое путешествие кануло в Лету, ибо отец и сестра отсоветовали мне «рисковать», не гарантируя свободного возвращения из-за туч на политическом] горизонте. Словом, большевики могли бы, по их мнению, задержать меня (не в виде ли заложника?) в случае новых недоразумений с Францией. Впрочем, и без того я бы не могла покинуть дома, во-первых, потому, что 15 апр[еля] ушла наша прислуга (по болезни) и мы живем с одной f[emme] de ménage [горничной. – Т. О.] (не M-me Jeanne) и, во-вторых, наша Irène все прихварывает: не может освободиться от упорного кашля после 3-го бронхита с Рождества[227].

Ситуация изменилась несколько позже, когда отец Лот-Бородиной с радостью писал:

Все еще не могу вполне уверовать в реальность твоего приезда. Тем не менее, на днях начну справки о твоей визе. Ольденбург[228] болен и я направлюсь прямо в Комиссариат] по иностр[анным] делам, хотя момент как раз мало благоприятный ввиду обострения отношений с Францией. <…> Каким путем думаешь пробираться в бывшее отечество? Как Инна, морем из Штетина? Или как-нибудь иначе? Сухим путем и сложнее, и дороже[229].

Однако и тогда Лот-Бородиной приехать не удалось. И. П. Бородин мечтал о встрече с дочерью и сам подал прошение в Академию наук о предоставлении ему заграничной командировки во Францию и Германию в июне – августе 1925 г., без оказания денежного пособия: официальная цель поездки состояла в «ознакомлении с современным состоянием важнейших научных ботанических центров этих стран, возобновлении прерванных международных связей»[230]. Бородину удалось получить разрешение, и он вместе с дочерью Инной (командированной Ленинградским отделением Центрархива для ознакомления с архивной техникой и приобретения новых книг по архивному делу[231]) и ее мужем (и своим учеником), ботаником Владимиром Любименко[232], провел три месяца в семье Лотов в Фонтене-о-Роз, а также на арендованной вилле в Нормандии[233]. После своего возвращения И.П. Бородин просил непременного секретаря Академии наук С.Ф. Ольденбурга о ходатайстве перед Народным комиссариатом иностранных дел для выдачи виз для Мирры и ее дочери Ирэн «для знакомства с нашей молодой республикой и ее расцветающей жизнью»[234]. Ученый «ссылался на свой преклонный возраст, плохое состояние здоровья и невозможность самому поехать за границу для свидания с родными»[235].

Наконец, в 1928 г. Лот-Бородина с Ирэн совершила краткую поездку в Ленинград, где смогла увидеться с отцом и сестрой, познакомиться со своей маленькой двоюродной племянницей Мелитиной («Милицей», или «Лялей»), а также посетить еще действующие храмы[236]. Иван Парфеньевич вспоминал в письме от 2 ноября 1928 г.:

Ваше 6-недельное пребывание промелькнуло как сон. После радостного оживления в доме наступила полная тишина, т. к. я на неделю отменил все визиты <…>. Старик Ферсман[237], говорят, восхищен Ириной и собирается ей написать. <…> Удалось ли тебе видеть в Москве икону?[238]

Также Ирэн, согласно словам Фердинанда Лота, адресованным O. Добиаш-Рождественской, хранила

незабываемые воспоминания о вашем прекрасном городе и старых парках, окружающих его. Теплая русская сердечность отогрела эту сдержанную, застенчивую, порой даже нелюдимую натуру. Опасаюсь даже, что какое-то время ей будет трудно вновь войти во французскую жизнь[239].

В конце 20-х гг. Лот-Бородина с горечью писала о голоде, настигшем российские столицы, и о том, что даже ее отец – член Академии наук, лояльный по отношению к советскому режиму, в 82-летнем возрасте получал пищевые пайки: по ее словам, тогдашняя ситуация в СССР может быть охарактеризована как «жалкое, безымянное и огромное рабство во имя великих мечтаний человечества…»[240]. 5 марта 1930 г. академика Бородина не стало – он скончался дома от инсульта[241] и был похоронен на Богословском кладбище в Санкт-Петербурге. Лот-Бородина воспринимала уход родителей как «“малое умирание” (как у вост[очных] мистиков “малое воскресение”), ибо наша личная земная жизнь, данная нам лишь однажды, неразрывно связана с родительским корнем»[242]. Она все еще надеялась на приезд в Париж Инны Любименко в мае 1930 г.[243], но этим планам не суждено было осуществиться.

В сентябре 1937 г. пришло сообщение о внезапной смерти шурина В. Н. Любименко[244], которого Лот-Бородина знала 40 лет. По словам Ф. Лота, «Мирра рыдает, а я глубоко скорблю»[245]. Лот-Бородина писала сестре: «Для меня лично Дима [Владимир. – Т. О.] единственный брат мой, и я бесконечно ему благодарна за его верную теплую многолетнюю дружбу ко всей нашей семье <…>: для меня он живой, а не мертвый, ибо его душа бессмертна», – и выражала Инне глубокое сочувствие:

Сердце мое обливается кровью при мысли, что я не около тебя и ничего сейчас не могу поделать, несмотря на всю свою любовь и скорбь, для любимой сестры, хотя твое желание тишины и одиночества в эти черные дни вполне понимаю. <…> Сейчас мы лишь можем и должны сказать тебе, что для тебя теперь всегда открыты двери нашего старого дома, к[а]к и двери всех наших верных любящих сердец. Не могу и представить себе, что скажет Ирина, когда узнает… <…>. Она из трех племянниц <…> та, к[ото]рую он знал и любил б[ольше] всех, и единственная, к[ото]рую он видел взрослой – как и ты сама. Наша разлука кажется каким-то беззаконным кошмаром[246].

Лот-Бородина приглашала овдовевшую сестру приехать к ним в Фонтене-о-Роз:

Все-таки наша семья всего ближе к тебе. <…> Поэтому я не могу не мечтать о твоем приезде к нам хотя бы на 3 месяца. Неужели Академия, для к[ото]рой ты столько работала, не даст тебе отпуск по болезни, если не командировки в дружественную Францию, где ты кое-что могла бы сделать для [ «]Архивного дела[»]? Позволь мне поговорить с Вл. Леонтьевичем[247] и попросить его поддержки, он в окт[ябре] будет здесь опять[248].

Еще раньше Лот-Бородина сама собиралась повторно посетить СССР. Первоначально она планировала предпринять поездку в Ленинград сразу после международного конгресса историков в Варшаве в августе 1933 г. («это я придумала, чтобы легче было финансировать путешествие в дальние края»[249]), однако проф. Ф. Лот отказался от участия в нем, и его супруга собиралась поехать одна[250]. Сохранилось письмо Лот-Бородиной академику В. И. Вернадскому от 29 апреля 1933 г., в котором она молила о помощи:

Позвольте мне «из прекрасного далека» обратиться к Вам с последующей просьбой. Я подаю прошение на днях о визе для въезда в Советскую] Россию, и здесь в консульстве мне сказали, что мои родные и друзья должны хлопотать за меня в Москве. Думаю, что разрешение получать нетрудно через Академию Наук, но не решаюсь беспокоить ее Президента, А. П. Карпинского[251], из-за его преклонного возраста. <…> Не могли бы Вы замолвить словечко за меня кому следует по старой дружбе и в память покойного моего отца? <…> Единственная цель поездки – свидание с близкими и желание вновь побывать на родине[252].

О разрешении ходатайствовали также Инна Любименко и О. А. Добиаш-Рождественская, муж которой Дмитрий Рождественский[253] в своем прошении указывал, что Лот-Бородина «будет его гостьей», и выступал в качестве поручителя[254]. Однако в 30-е гг. получить визу для посещения родствeнников в Советском Союзе было уже практически невозможно. В письме к Н. Бердяеву, отправленном в июле 1933 г., Лот-Бородина сетовала: «Я до сих пор не получила еще ответа на свое прошение о визе и я не совсем уверена, что попаду в СССР»[255], а в августе Фердинанд Лот сообщал:

В советском консульстве М. И. сказали, что они передали в Москву положительный отзыв о ней и что она может возобновить ходатайство, на которое она получит ответ через 8 дней. Прошел уже почти месяц, но никакого ответа нет[256].

В конечном счете со стороны советского консульства пришел формальный отказ[257], который возмутил не только родных четы Лотов, но и их хорошего друга, известного французского филолога Андре Мазона[258]. Вместо долгожданной встречи с родственниками Лот-Бородина поехала в санаторий под Парижем[259], а в начале сентября отправилась со средней дочерью Марианной в Испанию, где та по университетской стипендии в течение шести недель работала в архиве Наваррского университета в Памплоне[260].

После окончания Второй мировой войны Лот-Бородина не переставала мечтать о том, чтобы побывать на родине и увидеть сестру, разлука с которой длилась уже 15 лет[261]. Также Фердинанд Лот выражал надежду в письме к Инне Любименко: «Возможно, <…> Мирра прилетит на следующий год», добавляя: «Жаль, что она не сможет присутствовать на церемонии столетия своего отца, дорогого папочки»[262]. Очередная попытка приехать на родину была предпринята в конце октября 1952 г. В письме к Инне Любименко, которая только что вышла на пенсию, Лот-Бородина интересовалась возможностью приехать к ней. Еще в начале 1953 г. она делилась планами, что в начале апреля собирается «в последний раз» навестить сестру в Ленинграде[263]. После этого их ежемесячная переписка на некоторое время прекратилась, что заставило Лот-Бородину сильно тревожиться за Инну: «Она замолчала и даже в Праздник не прислала мне простой открытки, чего не было ни разу за все долгие годы»[264]. Лот-Бородина не питала иллюзий, замечая: «…конечно, ввиду новых спектакулярных процессов в Москве понимаю, что мне не попасть на родину больше никогда»[265]. Только спустя несколько месяцев, уже после смерти Сталина, она получила «весточку от сестры». В ней, как Лот-Бородина сообщала Т. С. Франк, Инна «пишет совершенно открыто, ч[то] мои планы на поездку в Ленинград “мало осуществимы и опасны” (не для меня, конечно)»[266]. Действительно, Инна писала в своем дневнике 12 марта 1953 г.: Мирра «стремится посетить родину, но это сейчас невозможно, международная обстановка такая сложная, а со смертью нашего великого полководца – организатора нашей победы тов. И. В. Сталина еще легче может осложниться»[267].

И все же мысли о посещении России не оставляли Лот-Бородину. За два года до своей смерти, в 1956 г. она писала сестре о планируемой поездке, которую

твердо решила предпринять в апреле 57 года, если будут силы, а именно: к вам в СССР, точнее в Ленинград! Теперь это вполне возможно, и проф. Мазон, который приглашен в Москву этим летом, обещал приготовить мне все. Он обещает навестить тебя, но я не знаю, будешь ли ты там еще через два месяца? Во всяком случае, я, наверное, смогу получить весной индивидуальную визу (коллективная мне ни к чему, ибо я не турист!), ведь я никогда не была эмигранткой, как ты знаешь, и с 1909 г. французская] гражданка. Я была так счастлива приему, оказанному нашим франц[узским] правителям-социалистам (моя партия на моей первой родине). Русские всегда любили Францию, страну по духу им близкую. Теперь общение и мирная coexistence между Востоком и Западом наконец восстанавливаются на благо всем народам. <…> Я буду счастлива повидать Л[ялю] и познакомиться с Алисой[268] в буд[ущем] году, а потом и она, надеюсь, приедет в Париж в командировку[269].

К этой же теме Лот-Бородина вернулась несколько месяцев спустя:

В СССР несомненно большие сдвиги, хотя по существу положение не изменилось. Сама я мечтала съездить туда к сестре, хоть на 2–3 недели. Мне это бы было вполне возможно, т. к. я ведь не эмигрантка (живу в Париже 50 лет). Но увы, состояние моего здоровья таково, что я должна отказаться от осуществления моих планов[270].

Больше побывать в родных местах Лот-Бородиной так и не довелось.

Немало испытаний принесла Лот-Бородиной Вторая мировая война. К ней у нее было совершенно особое, свое, категоричное отношение. Этот период в ее биографии стоит выделить отдельно еще и потому, что все рассуждения Лот-Бородиной об испытаниях войны пронизывают ее глубоко религиозные размышления о добре и зле, Божьей каре и Промысле, поддерживаемые ее собственными научными выводами, которые позволили ей занять однозначно гуманистическую позицию и при всех сложностях и перипетиях судьбы не сомневаться в торжестве правды жизни. Еще в 1934 г.

Лот-Бородина подписала манифест «За справедливость и мир»[271]. В 1938 г. она делилась своими проницательными наблюдениями с Ольгой Добиаш-Рождественской:

Политические события, за которыми я слежу с большим волнением и очень зорко, еще более удручают – несчастная Испания, Китай, теперь Австрия, наглое торжество тоталитарных государств и отступление европейских демократий по всей линии – все не дает покоя измученной душе, несмотря на то, что она обрела среди испытаний свое внутреннее равновесие и больше не ропщет. Наша современность еще не финал мировой истории[272].

Спустя год ситуация еще более усугубилась, о чем Лот-Бородина писала 24 марта 1939 г.:

Новые грозные события в нашей несчастной Европе всё заслонили в последнее время в нашем сознании. Мы живем в ужасный варварский век, вечно на вулкане по милости дикого фашизма, хотя я, признаюсь, с осени была уверена, что никому из соседей Гитлера несдобровать: он и его сподвижники после Мюнхена и капитуляции демократий окончательно обнаглели, а сейчас сорвали все маски, от наших наивных «правителей» скрывавшие доселе истинный лик зверя. Гибель Чехословакии только второй акт сей трагедии, но для Вас лично, вероятно, самый мучительный. Все же о судьбе коренной своей родины Вам опасаться нечего, ибо Сов[етский] Союз нельзя раздавить немецким каблуком, и, может, быть, именно там произойдет окончательный] крах нового колосса на глиняных ногах. Но прекрасная, милая Франция!.. Довольно, впрочем, еще рано ее оплакивать[273].

В этой связи Лот-Бородина увещевала кардинала Альфреда Бодрийара[274], поддерживавшего фашистский режим Виши как защиту от коммунизма:

Ваше Преосвященство,

Страх – плохой советчик. Христианин, особенно священник не должен бояться ничего; даже жестокая гражданская война за свой народ – это ничто, за исключением Божьего суда, открытого каждому члену Мистического тела в глубине его сознания. В этом сознании приоритет имеет истина. Свидетельство Духа не может быть закрыто никакой человеческой умудренной рассудительностью[275].

Лот-Бородина призывала ректора Альфреда Бодрийара:

Вы не можете проигнорировать того, что все христианские конфессии, со всеми их основополагающими принципами, ненавидятся и преследуются современными повелителями Европы. Вы не можете проигнорировать мученичество католической Польши, заново распятой на наших глазах теми же исполнителями. И Вы не можете забыть великий голос Рима, решительно осудивший расистское учение, в первую очередь антисемитское, как неоязыческое и нечестивое.

Автор этих строк, известная своими работами в богословской среде и ведущая переписку с известными церковными деятелями всех стран, занимает здесь позицию исключительно на религиозной почве. Она протестует, полностью отдавая себе отчет в причине, во имя духовности, которая противостоит всяческим нравственным компромиссам, всяческой бренной политике, инверсии неизменной ценности: отдачи Кесарю того, что дано Богом[276].

Лот-Бородина обращалась к кардиналу Бодрийару с призывом изменить свою позицию, которая бросает тень на Церковь, сохранить верность досточтимой французской традиции верности, чести и защиты угнетаемых, «извечных жертв сил этого мрачного мира», но, к сожалению, ее слова не возымели действия…

В военный период основной темой размышлений Лот-Бородиной становится проблема страдания. По ее словам, «Апокалипсис действительно есть книга, подходящая для настоящего времени»[277]:

Закон страдания таинственным роком тяготеет над нашим тварным родом, а ведь создан он был для радости и в плотском бытии. Все же надо верить в «новую землю» и «новое небо»; иначе даже личное посмертное блаженство – visio beata богословов – не может удовлетворить религиозно-нравственного нашего сознания. Пока все мы держимся единой надеждой на скорый, отныне быстро приближающийся желанный конец историч[еской] трагедии. Мир не должен лежать во зле торжествующем. Но пока мы все еще, увы, в кровавом тумане и живем, движемся, словно по инерции[278].

Хотя Лот-Бородина характеризовала себя как «женщину малой веры»[279], в ее письмах многократно появляются увещания к надежде:

Кругом океан скорби и слез, и в нем тонет собственное горе, хотя порой встает и протест против страданий всего рода человеч[еского], миллионов невинных жертв. Но последний надо пересилить даже не христианину, а для нас ведь как-никак мир – падшая тварь. Во вс[яком] случае, зло не вечно, и к[а]к ни неисповедимы пути Божьи, Промысел бодрствует над нами[280].

Лот-Бородина особенно беспокоилась о своих родных и близких, интересуясь судьбой «Шурочки Смирнова»[281], Верховских[282], Л. А. Иванова[283], В. П. Адрианова-Перетц[284] и, прежде всего, ее племянника (сына сводной сестры Татьяны) Сергея Стрельникова, офицера Красной армии[285]. В 1945 г. Лот-Бородина огорчалась:

С Сов[етской] Россией эпистолярную связь почти невозможно наладить, т. к. даже открытки идут 2½> мес[яца], пока удалось получить письмо с «оказией» <…> от сестры в Л[енингра]де. По существу оно дает мало сведений о тамошней жизни, т. к., по-видимому, цензура по-прежнему оч[ень] строгая у них[286].

Лот-Бородина сообщала сестре: «Великой радостью, буквально воскресившей меня в черные дни томления, было нам узнать, что ты, дорогая, уцелела», добавляя (скорее для отслеживавших переписку цензоров): «Честь и слава доблестному советскому оружию и всем Alliés!» и спрашивая: «Как вы все это выдержали и что осталось от чудесной Невской столицы?»[287] Стоит добавить, что Инна Любименко пережила блокаду[288], с 1942 по 1944 г. находилась в эвакуации в Ташкенте, а после освобождения Ленинграда написала стихотворение, посвященное своему любимому городу[289].

Лот-Бородина глубоко сочувствовала всем жертвам сталинских репрессий и гитлеровского геноцида. После войны она занималась общественной деятельностью в Фонтене-о-Роз в Женском комитете, членами которого являлись только «коммунистки и социалистки»[290], а также Обществе друзей Ecole laïque, сообщая: «веду беседы с детьми по четвергам по… греч[еской] мифологии, собираюсь читать отрывки из Илиады и Одиссеи»[291]. По словам Лот-Бородиной, она стремилась помочь «страждущим и обремененным вокруг меня и не только материально, это меня поддерживает, когда я не могу работать для себя или на общественном плане»[292]. Она раскрывала некоторые подробности своей собственной функции:

Лично я принимаю живое участие в местной политике и особенно в action sociale Union des F[emmes] françaises в Fontenay, где состою вице-председательницей <…>. [И] с социалистами, и с коммунистами отношения у меня самые дружественные, но записалась я лишь в Front national de la Résistance и никакой официальной партии не принадлежу[293].

Лот-Бородина делилась с Т.С. Франк следующими переживаниями:

Вчера наш местный ж[енский] комитет, где я вице-председательница, чествовал по случаю jour des Mères [дня матери. – Т. О.] матерей погибших на войне, я сказала неск[олько] слов о человеч[еском] героизме вообще и женской доле в частности. В эту страшную годину необходимо каждому выйти из себя, подняться над личными горестями <…>. Страдание безнадежно лишь тогда, когда оно духом не приемлется[294].

Неудивительно, что в это время профессор Лот писал о своей жене:

Настрой ее всегда чудесен, несмотря на страдания, удвоенные после пары месяцев на море, которое в этот раз ей не на пользу. Она отказывается вернуться в наш бретонский домик. <…> Всецело отдавшись до середины ноября уборке, заготовкам и стряпне, теперь она вполне заслуженно отдыхает в нашем пансионе. Лечится и, может, вернется даже к своим любимым исследованиям. В то же время она очень занята общественными делами и местной политикой[295].

Следует добавить, что Лот-Бородина в посланиях, адресованных близким в Ленинград, воздерживалась от негативных оценок коммунистического режима. Например, в письме к сестре Инне Любименко она хвалила финансовую поддержку матерям и систему яслей в Советской России («У нас далеко не так умно все устроено для работающих женщин»[296]), информируя: «Кстати, я буду говорить о семейной политике в СССР в нашем местном комитете»[297]. Однако Лот-Бородина с гордостью писала также о своей второй родине:

Франц[узское] соц[иальное] законодательство самое передовое во всем капиталистическом мире и не только в одной Европе. Миролюбие здесь во всех классах населения, и мы крепко надеемся на нормальные отношения с др[угими] странами, каков бы ни был их режим[298].

После войны Лот-Бородина иногда выступала перед слушателями, о чем писала сестре: «На днях <…> читала лекцию на тему “Проблема зла в христианстве”, имевшую большой успех»[299]. В 50-е гг. она «приняла предложение прочесть лекцию в École Normale des j[eune] f[illes] в Fonteneay o… Cretiene de Troyes»[300], составляющем предмет ее докторской диссертации. Лот-Бородина также много читала, особенно по философии, религии и новейшей психологии. «Современная] франц[узская] поэзия для меня, признаюсь, книга за семью печатями»[301], – досадовала она, зато всерьез увлеклась советской литературой:

Сама я только теперь с ней по-настоящему познакомилась и прочла 1015 современных] романов. Любимые мои авторы Шолохов, Гладков, Пильняк и Ал. Толстой, самый талантливый, несомненно. И все-таки старые р[усские] писатели в чисто худож[ественном] отношении куда выше, из нашего поколения, конечно, Чехов и Горький. Эвелина и ее муж увлекаются Толстым[302].

Лот-Бородина также полюбила «патриотические романы и прекрасные стихи К. Симонова»[303]. Она добавляла:

Сейчас много читаю по истории войны, и это, признаюсь, мало утешительно, но поучительно. Да, живем мы в трагическую эпоху, и судьбы мiра (через i) и всей цивилизации висят на волоске, а тут еще атомная бомба, за к[ото]рую я бы привлекла американцев на суд, к[а]к criminels de guerre [военных преступников. – Т. О.]. Кстати, написали ли у вас о Нюрнбергском процессе? Теперь становятся известны все документы его и кошмар герм[анского] нац[ионал-]социализма уже развертывается перед глазами во всей полноте. Но самое страшное это «лагеря смерти». Оттуда прибывшие в наст[оящее] время евр[еи] издают свои воспоминания, между прочим, женщины, вернувшиеся из Ревенсбрюка и Аушвица. <…> Довольно мучений, крови на земле, уже насыщенной ими, так страстно хочется покоя и мира[304].

В письме к сестре Лот-Бородина рассуждала:

Я не в силах забыть пережитые ужасы: миллионы замученных в германских] концлагерях евреев и т. д. и т. д. Вообще я дорожу отдельными людьми, живыми лицами, а человечество в отвлеченном аспекте внушает мало доверия в наш жестокий век, даже с т[очки] зрения христ[ианской]. А ведь ты не признаешь последней, и потому не должна, не можешь провидеть в мировой истории провиденц[иального] смысла. Это уже постулат слепой веры, с голыми фактами не совпадающей. В конце концов, весь вопрос опять-таки сводится к собственной субъективной оценке существующего, т. е. в его душевном восприятии каждого. Но, разумеется, вера в будущее – очаг действенной энергии[305].

В послевоенные годы личных испытаний, выпавших на долю Лот-Бородиной, не убавилось. В СССР возвращались многие эмигранты. В частности, ее старая приятельница М. Д. Городцева[306], некогда жившая у Лотов на даче и дававшая уроки немецкого и русского их дочерям[307], уехала к своему престарелому брату, архиепископу (затем – митрополиту) Варфоломею (Городцеву, 1866–1956) в Новосибирск[308], и Лот-Бородину все больше удручала тоска по родине. Кроме того, постоянные болезни мужа и ее собственные, непонимание близких, чрезмерная работа подрывали ее физические и духовные силы. Фердинанд Лот писал своей свояченице Инне Любименко, что здоровье Мирры

не улучшилось, напротив. Она более чем когда-либо мучается болями в спине, однако врач не видит в этом ничего страшного (она так сильно похудела, 47 кг!). <…> Зимы суровы. В последнюю не было угля. К счастью, нам удалось провести четыре месяца в хорошем пансионе для стариков в том же Фонтене, – помещение отапливалось, а нас сносно кормили. Это просто спасло нам жизнь. Ирэн и Эвелин устроились в маленькой квартире с дровяной печью[309].

Даже полтора года спустя материальная ситуация не улучшалась. Франция находилась в серьезном финансовом и духовном кризисе: «страх, алчность, жажда наживы после долгих мучений отравляют общественное сознание»[310], – писал профессор Лот, продолжая:

Нам в третий раз пришлось спасаться в пансионе для стариков, обогреваемом, но очень дорогом для нас неимущих, что живут только на пенсию. Ее недостаточно даже для нас с Миррой, хотя мы ничего не приобретаем, никуда не выходим и совсем не закупаемся на черном рынке. К счастью, в последние пять-шесть лет я могу заработать немного денег написанием научно-популярных трудов[311].

Вследствие плохого самочувствия Лот-Бородина часто была вынуждена пропускать литургию и причастие, что еще больше огорчало ее. Тем не менее она продолжала уповать на Бога в темном мраке, окутывающем ее дни. Лот-Бородина видела «один исход – принять высшую волю и нести безропотно свой крест», хотя в письме к Т. С. Франк она признавалась: «страдания не приводят к той “просветленной печали”, о к[ото]рой так прекрасно говорит Семен Людвигович»[312]. Со своей сестрой Лот-Бородина также была откровенна:

Христиане не могут быть <…> пессимистами, но в наш столь жестокий, словно обездушенный век трудно, почти невозможно быть оптимистом, по кр[айней] мере в близком будущем. Но я все-таки надеюсь <…> на лучшие дни в сей юдоли слез и горячо <…> молюсь. Лично для себя жду вечного покоя, хотя сознаю, ч[то] далеко не завершила своего земного искуса[313].

«По-моему, менее мучительно нести собственный крест, менее трудно мне ужиться со своими страданиями, чем со страданиями близких и дальних»[314], – писала Лот-Бородина, но при этом в ее письмах многократно звучат евангельские слова: «Да будет воля Твоя!» «Даже во тьме кромешной луч надежды и любви не угасает»[315].

В конце жизни исполнилось давнее желание Лот-Бородиной – в апреле 1954 г. она смогла посетить Грецию, которой восхищалась с юности: «Полвека мечтала увидеть Элладу – это первая любовь! – и наконец перед закатом дождалась этой радости, к[ото]рая была для меня настоящим откровением в эстетическом смысле, ибо для древних греков оба понятия неразрывно связаны»[316]. «Я была и в Афинах – дивный Парфенон! – и в Дельфах, и в Олимпии, и на о. Делос – везде полуразрушенные храмы и еще более руины, но какой неизреченной красоты…»[317]; «пила в буквальном смысле слова из Кастальского ключа»[318], – делилась она своими впечатлениями. Во время путешествия Лот-Бородина побывала также в Югославии и Турции – странах, восходящих к другой ее большой любви – Византии. Согласно ее рассказу:

Но самое, б[ыть] м[ожет], изумительное, это Крит, где цвела первая европейская культура 3–4 тысячи лет до Р. Хр. Зато Стамбул произвел на меня тяжелое впечатление[319].

После возвращения из поездки Лот-Бородина запоем перечитывала Гомера и диалоги Платона, снова начала писать стихи. Однако она не посещала ни театры, ни кино «вот уже 15 лет», и у нее не было радио: «Впрочем, я любила слушать только серьезную музыку, да и то по вечерам»[320].

Увлеченная философской и религиозной тематикой, Лот-Бородина с не меньшим беспокойством следила за социальной и политической ситуацией в Европе. Когда ей предложили заполнить социологическую анкету «по вопросу о производстве во Франции атомных бомб», она без колебаний ответила отрицательно, добавив: «Парижскому договору о вооружении Германии я никогда не сочувствовала»[321]. Рассуждая о причинах фашизма, Лот-Бородина соглашалась с о. Г. Флоровским: «Вы, конечно, совершенно правы, видя духовные корни его в немецкой философии прошлого столетия и, в частности, в богоборческом ницшеанстве, хотя современный германский “прагматический” вывод из этой последней идеологии превзошел самые пессимистические ожидания, увы»[322].

Как уже отмечалось, Лот-Бородина считала Францию своей второй родиной[323], «несравненно более близкой» ее сердцу, чем первая, которую, согласно ее признанию, она «никогда не любила: прежде за царизм и некультурность, гнет власти и отсутствие полит[ической] свободы; позже за ужасы “большевистской” революции, а сейчас за гнусный оппортунизм и новое лицемерие р[усских] вождей коммунизма, ныне превратившихся в “волков в овечьей шкуре”»[324]. Впрочем, письмо к сестре, отправленное полугодoм ранее, содержит следующее признание, которое вряд ли можно считать лукавством:

При моей верной любви к обоим отечествам, судьбою мне данным, хочется верить, что доверие пересилит и мало-помалу внешние и внутренние преграды падут. Французский народ исключительно умный, восприимчивый к новым идеям и самый талантливый в Европе – его портит лишь скептицизм слишком культурной старой нации. А наш русский гениален от природы – нигде нет столько непочатых сил и возможностей[325].

В 50-е гг. Лот-Бородина вновь стала сотрудничать с журналом «Романия», редактируемым ее старым университетским учителем Марио Роком. Тот не скрывал своего удовольствия, хотя неоднократно высказывал беспокойство о здоровье Лот-Бородиной[326]. В 1955 г. она получила приглашение от организаторов Второй международной конференции патристических исследований в Оксфорде, однако физические недомогания не позволили ей принять в ней участие. В последние годы своей жизни Лот-Бородина страдала от катаракты, из-за чего почти не могла «читать без боли и утомления»[327], а также хронического полиневрита. Заболев раком, она перенесла операцию, а весной 1956 г. долго восстанавливалась после перелома, в течение 22 дней практически не покидая своей комнаты в пансионе[328]. И все же она не переставала писать по 5–6 часов в день, читала религиозную литературу и много размышляла. «Я усиленно работаю более чем когда-либо; <…> это мой насущный хлеб», – информировала она в 1956 г., продолжая: «В духовном плане – начинаю понимать смысл испытаний и их лишь относительное значение»[329]. Осенью того же года, находясь в клинике, Лот-Бородина испытала мистическое переживание, «первый в жизни личный непосредственный контакт с божественной Реальностью», что позволило ей, несмотря на страдания, написать: «Вот почему я не только спокойна, но и бесконечно счастлива»[330]. Согласно воспоминаниям известного педагога русского зарубежья А. П. Жихаревой[331], переданным Т. С. Франк:

Всех, кто бывал у Мирры Ивановны в эти месяцы ее страданий, она, худенькая, прозрачно-бледная и такая просветленная, встречала приветствием Преподобного Серафима: «Радость моя». И это не были пустые слова. Она сама излучала свет любви. О себе говорила мало. Редактировала свою последнюю статью о духе мученичества на заре христианства. Она всегда живо интересовалась жизнью своих друзей и как-то застенчиво говорила: «Сколько я вижу любви к себе. Какие у меня друзья»[332].

По словам Лот-Бородиной, с октября 1956 г., когда у нее был диагностирован рак, она находилась «между жизнью и смертью»[333] и готовилась к переходу в «лучший мир» («grand passage»)… Осознавая близкий конец, она радовалась той поддержке, которую получала в то время от дочерей. Лот-Бородина писала сестре Инне:

Они ежедневно, несмотря на служебные обязанности, были у меня те 18 дней, которые я провела в клинике. <…> Скажу тебе совершенно откровенно: так наз[ываемый] «инстинкт жизни» (vouloir vivre) у меня пропал и я бы желала – для себя лично – уйти отсюда возможно скорее. В нашей семье никто (кроме покойной матери, которая умерла в 80 лет) смерти не боится. А я – одна из вас глубоко верующая – жажду пакибытия. Но даже если его нет, то я легко приму небытие после долгой жизни, полной тяжелых испытаний, но и счастливых событий-осуществлений[334].

Перед смертью Лот-Бородина успела закончить 150-страничную «Историю моей жизни» – «L’Itinéraire de ma vie», предназначенную исключительно «pro domo», для «семейного потомства», которая, по ее словам, представляла собой «настоящую исповедь», правдивую и вместе с тем по возможности объективную[335].

Свой духовный опыт последних месяцев Лот-Бородина запечатлела в стихах-молитвах, стихах-размышлениях (méditations). В Великую субботу 20 апреля 1957 г. она писала:

На Пасху 1957 г. Лот-Бородина не могла участвовать в Литургии и «слушала передачу Заутрени по радио»: его ей «принесли на полдня»[337]. Она искренне поблагодарила сестру за поздравления с Пасхой, которая, по ее словам, есть «действительно не традиционный праздник детства, а залог вечной жизни», признаваясь: «смерть все сильнее притягивает мое старое измученное, хотя и не одинокое сердце»[338]. После Пасхи врач запретил все посещения больной.

Миропия Лот-Бородина (Miropia Borodine, согласно официальным французским документам[339]) тихо скончалась 18 июля 1957 г. в городке Фонтене-о-Роз в 10 километрах от Парижа и была похоронена на местном кладбище рядом с мужем в секторе 38[340]. Отпевание совершил 22 июля протоиерей Виктор Юрьев[341]. На похоронах были все три дочери и многочисленные друзья Лот-Бородиной. В газете «Русская мысль» появилось следующее сообщение о ее смерти:

В четверг 18 июля, после продолжительной болезни, скончалась Мирра Ивановна LOT (урожд. Бородина).

Погребена на местном кладбище в Фонтене-о-Роз.

В 9-й день кончины, в пятницу 26-го июля, в 19 час. 30 мин. в церкви – 91, рю Оливье де Серр, будет совершена панихида[342].

Библиография Лот-Бородиной, составленная о. Борисом Даниленко, насчитывает 72 названия[343], однако до сих пор не изданы большинство ее писем. А они сами по себе представляют огромный интерес не только в свете биографии исследовательницы и даже чисто исторического их содержания, но прежде всего – как литературный документ, запечатлевший стиль, лексику, аромат того времени. И надо отметить чрезвычайно насыщенный, богатый наблюдениями и очень искренний тон этих писем. Нет также русских переводов ее основных работ, опубликованных во Франции. Одна из наиболее плодотворных и оригинальных православных духовных писательниц ХХ в. пока еще остается в тени своих великих собеседников и корреспондентов, таких как о. Георгий Флоровский, Н. А. Бердяев, архиепископ Василий Кривошеин и многие другие.