Когда жизнь в Итаке, штат Нью-Йорк, стала совсем невыносима, Маргарет уехала в Европу – она всегда знала, что поступит именно так. О своих планах она объявила спокойно, без суеты, и осуществила их без лишнего драматизма. Чтобы сообщить новость матери, она поехала в университет. Была ранняя осень, в заваленном книгами кабинете собралось новое поколение студентов, наивных и доверчивых, и они завороженно слушали, как ее мать читает лекцию, держа в воздухе орудие для ритуального обрезания из Новой Гвинеи. Маргарет кашлянула, чтобы обозначить свое присутствие, и просто сообщила, что забронировала билет в Европу – в Париж. Мать довольно долго не отвечала, просто смотрела на Маргарет со смесью растерянности и досады, сжимая в правой руке длинную, похожую на копье палку, как огромный дирижерский жезл. Маргарет была горда собой. Именно так поступила бы мать, Маргарет обыграла ее на ее же поле.

– Когда ты едешь?

– На следующей неделе, – ответила Маргарет с легким раздражением, как будто ответ был очевиден.

Матери потребовалось добрых несколько секунд, чтобы овладеть собой.

– Ну, – сказала она наконец, – звучит здорово! Только не слишком увлекайся гулянками. Ты же знаешь, какие они, эти парижане. – Она взмахнула палкой, словно щелкая хлыстом, студенты захихикали.

Деревья превратили уличный пейзаж в лоскутное покрывало из золота и ржавчины. Листья плавно спархивали вниз, точно первые снежинки в начале сильного снегопада, – так медленно, словно никогда не достигнут земли. Маргарет вернулась домой и сказала отцу, что уезжает и не знает, надолго ли. Он изучал крошечные фотографии через увеличительное стекло. Поднял голову и отозвался: «Возвращайся скорее. Пожалуйста». Потом опять уткнулся в свои фотографии и больше уже не смотрел на нее.

Путешествие на лайнере «Иль де Франс» прошло быстрее и скучнее, чем она ожидала. Каюта второго класса была простой, маленькой, но совсем не тесной, она делила ее с пожилой женщиной, которая приветливо кивала, но в остальном не проявляла желания общаться, что Маргарет вполне устраивало. Именно здесь Маргарет и провела большую часть пути, держась подальше от богатых молодых американцев, к которым уже начала испытывать отвращение. Они бродили по палубам, весело переговариваясь, назначали встречи в ресторане первого класса и шумно вваливались в свои дорогие каюты. Мужчины – крепкого телосложения, с небрежно растрепанными волосами; женщины – искушенные, почти пресыщенные жизнью, несмотря на юный возраст. Маргарет показалось, что она узнала двух человек из Корнелла, она не помнила их имена, но знала, что не хочет с ними разговаривать. Чем дальше от Нью-Йорка, тем больше у нее было оснований не любить их – оставив Америку позади, она не видела смысла притворяться одной из них.

В поезде из Гавра в Париж она покосилась на заголовки в газете, которую читал сосед. LA CHINE DEVIENT COMMUNISTE[48], – вопил один крупными жирными буквами. Mao proclame la République Populaire de Chine[49]. Ее взгляд привлекла маленькая фотография – размытое изображение мужчины, слишком смуглого для китайца, наверняка яванец, а может, и малаец, – и она стала следить за переворачиваемыми страницами. Она ждала, что когда газету сложат, можно будет снова посмотреть на фотографию, но та исчезла и осталась только фраза: «Вьетминь отказывается признать провозглашение независимости». Статья сопровождалась фотографией императора Бао Дая, недавно назначенного главой государства, но никакого яванца не было. Может быть, ей померещилось.

Когда Маргарет приехала в Париж, ей казалось, что она уже хорошо его знает. Она запомнила все, что Карл рассказывал о городе и о себе. Каждый раз, шагая по мощеной улице, она смутно надеялась, что вот-вот увидит, как он идет к ней, подняв воротник из-за октябрьского холода и время от времени спотыкаясь о неровные булыжники (он так и не научился поднимать ноги). Или смотрела в окно книжного возле Сорбонны и представляла, как он спешит прочь с новой коробкой карандашей. Иногда, проходя мимо кого-то, она улавливала запах одеколона и оборачивалась, как будто этот человек был ей знаком. Тот же одеколон, что и у Карла, – свежий, травянистый.

Она сходила посмотреть, где он жил, – на узкой улочке с высокими белыми домами, в окна которых, судя по всему, солнце почти не заглядывало. Она нашла адрес и некоторое время стояла перед домом, сама не зная зачем. «Не глупи, Маргарет Бейтс, – сказала она себе вслух, – его здесь нет». Она даже улыбнулась собственной глупости и подумала, не будет ли ей в дальнейшем стыдно за то, как нелепо она себя вела. И все же постояла еще немного, глядя на окна и пытаясь вспомнить, из какого смотрел Карл. Красивые кованые ворота в конце улицы вели в Люксембургский сад. Она прогулялась по гравийным дорожкам под поникшими ветвями лип, ронявших листья на ветру. В этом саду она проведет потом много дней, не зная, что еще делать.

Она пошла в большую брассери в Монпарнасе, о которой когда-то рассказывал Карл. Ей понравились блестящие латунные детали убранства и красные бархатные кресла, но не понравились официанты с элегантно скучающим видом и безупречно одетые мужчины, которые смотрели на нее со смесью удивления и настороженности. Vous êtes seule, madame?[50] – спросил служащий у двери. Ее возмутило, как он произнес это madame, с почти незаметным ударением на первом слоге, чрезмерная, даже чопорная вежливость заставила ее почувствовать себя нежеланной гостьей и чуть ли не старухой. Ей не хотелось, чтобы ее называли «мадам». Ей всего двадцать семь – это еще в полной мере мадемуазель. Она повернула меню вертикально, чтобы укрыться за ним от взглядов респектабельных мужчин вокруг. Собственная одежда казалась ей бесформенной, унылой и не совсем чистой, а туфли под столом – огромными и неуклюжими. Маргарет долго смотрела в меню, держа его перед собой, потому что это действовало успокаивающе – меню было ее щитом, за которым она оставалась обезличенной. Она думала заказать что-нибудь изысканное, например камбалу а-ля меньер, но когда подошел официант, она вдруг подумала: нет, вместо маленького кусочка рыбы лучше взять что-нибудь большое, вонючее и отвратительное. Она отложила меню и сказала: «Андуйет. Я возьму андуйет». Она никогда раньше его не пробовала, но знала, что это свиные кишки, завернутые в толстую колбаску, – совершенно тошнотворное блюдо. Она улыбнулась и села, не снимая пальто и выпятив подбородок, чтобы гордо встретить взгляд любого, кто на нее посмотрит. Когда заказ принесли, все оказалось даже хуже, чем она себе представляла, – зловонное мясо, покрытое обугленными корочками. Она отрезала большой кусок и попыталась проглотить его целиком, как устрицу, но ее чуть не вырвало; она поднесла салфетку ко рту, закашлялась, чтобы скрыть свое затруднение, и начала яростно жевать, пока опасный момент не миновал. Ты доешь это, Маргарет Бейтс, подумала она, доешь до конца. С каждым новым куском она чувствовала, как ее решимость крепнет. Она сделала большой глоток красного вина, которое не очень любила, но оно хотя бы перебило вкус кишок; вскоре она опустошила весь графин и заказала еще один. Не так уж это и трудно, она справится. Маргарет посмотрела на других посетителей с усмешкой, почти с вызовом – пусть осудят, – но они отвели взгляд, и только один мужчина с густыми усами почти ободряюще улыбнулся в ответ. На десерт она взяла тарт татен и выпила две чашки кофе, что притупило резкий привкус мочевины во рту. Она оплатила счет и оставила щедрые чаевые, которые вообще-то не могла себе позволить. Ей было приятно смотреть, как официант неохотно кивает в знак признательности, забирая серебряный поднос, потому что она чувствовала себя сильной и даже как будто сделавшей что-то запретное, особенно когда с нарочитой вежливостью поблагодарила его. Он склонил голову, избегая ее пристального взгляда, и это тоже вызвало у нее желание улыбнуться.

На улице у Маргарет закружилась голова, и она помедлила, раздумывая. До отеля было далеко, слишком далеко, чтобы идти пешком. За едой она не снимала пальто и только сейчас, в угасающем свете дня, поняла, что вспотела. Вспотела в ресторане, а теперь мерзла. Мерзла и к тому же выпила слишком много вина. Пожалуй, она могла бы снова пойти в Люксембургский сад и понаблюдать за тем, как дети бегают среди опавших листьев, смеются и зовут своих молодых матерей. Могла бы посидеть на скамейке рядом с изгибающейся каменной балюстрадой, которая так нравилась Карлу, когда он был совсем молодым – моложе, чем она сейчас. Да, это было бы хорошо, подумала она. И тут с ней поравнялся мужчина, тот самый усатый мужчина, который улыбнулся ей во время обеда. На нем было серое пальто в елочку и фетровая шляпа. Bonjour[51], – сказала Маргарет и услышала, как жалко прозвучал ее голос, – какая она жалкая, продрогшая и одинокая. Некоторое время они шли и болтали о чем-то, что Маргарет уже не вспомнит. Но что она помнит – так это то, что потом они подошли к красивому зданию из светлого камня и остановились у тяжелой двери. Дверь была выкрашена в черный цвет и отделана резными листьями, рядом висели темные таблички с надписью Cabinet médical[52] и именами, написанными золотыми буквами. Они поднялись в комнату. Там стояли два кресла и диван, обитый старой синей тканью с вышитыми золотыми пчелами. На красивом письменном столе аккуратная стопка кремовой бумаги. Ее спутник разжег камин и, когда она согрелась, провел ее в соседнюю комнату, где была кровать и ничего больше. Так вот как выглядит garçonnière[53], подумала Маргарет. Мужчину звали Жорж, и у него были большие, добрые руки.

В дальнейшем она виделась со своим любовником пару раз в неделю (она теперь любовница, думала она, настоящая maîtresse, и это было волнующе). Ей нравилось бывать в его pied-à-terre[54], которая была теплее, чем ее собственное жилье, и не продувалась сквозняками. Они ходили в Лувр смотреть картины. Он показал ей галерею портретов героев, римских солдат, вздымающих мечи и готовящихся к войне, и их плачущих женщин. Еще на одной картине в том же стиле был изображен мертвый мужчина в ванне. Маргарет не понравилось, но она промолчала. Она сочла эти картины вычурными и нарочитыми, до неловкости фальшивыми; Карлу они бы не пришлись по вкусу. Стоя с Жоржем перед большим холстом с красивыми античными воинами (спартанцы, решила она, хотя не была уверена, и, по правде говоря, ей было все равно), она увидела молодого человека, делающего заметки, которые сопровождал примитивный набросок – главные фигуры напоминали дрожащие кляксы со стрелками-подписями. Молодой человек посмотрел на Маргарет, подмигнул и опять уткнулся в свой блокнот. Она обратила внимание, что пишет он по-английски. На следующий день, когда она в то же время вернулась в музей одна, он снова стоял перед той же картиной.

– Вы англичанин? – спросила она, хотя он явно был средиземноморского, а совсем не англосаксонского происхождения.

Он покачал головой:

– Австралиец. А вы?

– Угадайте.

Он прищурился и покачал головой, улыбаясь.

– Француженка? Голландка? Не знаю. Я провалил какое-то очень важное испытание?

Маргарет рассмеялась. Ей было приятно, что он не сказал «американка». Ей нравились его темные глаза и робкая улыбка.

Они оба были молоды и одиноки в Париже, а это совсем неподходящее место для того, чтобы быть молодым и одиноким. Наверное, поэтому они стали друзьями.

Теперь дни не казались ей бесконечными и пустыми, и она перестала бояться зимних ночей, начинавшихся уже в середине дня. Они часто гуляли вместе, и Маргарет была рада компании – теперь ей не нужно было думать о Карле и о тех местах, где он бывал. Иногда маршрут их прогулок определял ее новый друг, иногда они просто шли куда глаза глядят – она больше не чувствовала себя обязанной идти по незримым следам Карла в этом прекрасном холодном городе. Радовала ее и возможность говорить на английском, а ведь раньше она думала, что никогда не будет по нему скучать. Глупо, конечно, но она все равно радовалась. Но еще приятнее, чем говорить на английском, было его слушать, и во время прогулок она часто подолгу молчала, наслаждаясь звуком голоса своего спутника. Он был прекрасным рассказчиком и многое знал о многих вещах. Например, он рассказал ей о Рембо, который в двадцать два года пошел в голландскую армию, чтобы воевать с повстанцами в Ачехе, но через несколько недель, насмотревшись на малярию, дизентерию, ядовитых змей и ампутации, бежал из Ост-Индии. Рембо считал, что мы идем туда, куда не хотим идти, делаем то, чего делать не хотели бы, и живем и умираем совсем не так, как представляли. «И разве он не прав? – воскликнул Мик. – Взять хоть нас».

Маргарет узнала, что ее нового друга зовут Михаил, что он грек по происхождению и что в Австралии живет много греков; что его предки были из Лаконии, но родители у него не то чтоб лаконичные, скорее просто необщительные; что, уходя из дома накануне битвы, из которой ему не суждено было вернуться, великий лаконец Леонид дал своей жене простой совет: «Найди себе хорошего мужа и рожай хороших детей».

Маргарет могла спросить Михаила о чем угодно, и у него на все был готов ответ:

– Ты знаешь стихотворение Виктора Гюго про божью коровку и мальчика, который хочет поцеловать девочку?

– Конечно. La Coccinelle.

– О чем оно? Мальчик думает, что девочка хочет, чтобы он ее поцеловал, но она всего лишь просит снять божью коровку с ее шеи. Я правильно помню?

– Хм. Минутку. Нет. Девочка хочет, чтобы мальчик ее поцеловал, но не говорит об этом прямо. Она говорит: «Мне что-то не дает покоя, посмотри». И подставляет ему лицо и шею. Но мальчик видит только божью коровку, а не приглашение к поцелую. Это стихотворение об упущенных возможностях, о застенчивости, о том, как важно не прозевать свой шанс, о том, как в старости мы начинаем жалеть, что не урвали эти мимолетные мгновения любви. А почему ты спрашиваешь?

– Просто так. Вспомнилось.

На самом деле ей даже не столь важно было, о чем говорить с новым лаконским другом. Маргарет просто наслаждалась незнакомыми, но в то же время успокаивающими интонациями его голоса, которые напоминали ей о другой стране, далекой от Европы и еще более далекой от Америки. Ее грела мысль, что этот другой мир все еще существует, что она его не забыла.

Такой Маргарет запомнила свою встречу с Миком. Она до сих пор отчетливо помнит каждое его слово, даже здесь, в разросшемся азиатском мегаполисе, где он превратился в немолодого и куда менее разговорчивого мужчину – лаконичного, а может быть, и откровенно необщительного. Помнит, как они сидели в дешевой забегаловке неподалеку от Пантеона, ели суп, ветчину и черствый багет, и какое волнение ее охватило, когда он сложил газету и протянул ей, показывая фотографию королевы Юлианы, приветствующей Мохаммада Хатту в Амстердаме (благодаря своей почти фотографической памяти Маргарет до сих пор так и видит подпись: La Hollande et L'Indonesie procèdent au transfert de souverainté[55] – и круглое жирное пятно, проступившее на снимке).

Мик был рядом, когда она покупала билет на Яву, на теплоход «Виллем Рёйс», который отправлялся из Роттердама в Танджонг-Приок. Он пришел и на Северный вокзал, чтобы проводить ее. Она сказала, чтобы он приезжал к ней в Азию, а если не приедет, то она сама его найдет и всыплет по первое число. Они посмеялись. Маргарет вспомнила, что точно так же прощалась с Карлом, а еще она вспомнила, как была уверена, что больше никогда не увидит ни того ни другого.

– Не переживай, – улыбнулся Мик. – Будешь себе нежиться в тропической роскоши в каком-нибудь джакартском дворце, а я возьму да и появлюсь на твоем пороге.

– А если не появишься?

Он поднял воротник пальто и, ежась от холода, скрестил руки на груди.

– Тогда найди себе хорошего мужа и рожай хороших детей.