Рассвет. Внезапно прояснившееся небо, отступающая в прошлое ночь. Шум. Люди. Он съежился и пожалел, что не может вернуться в сон, где было спокойнее и как будто надежнее. В дневном мире все казалось резким, путаным и непостоянным. Ничто в этом огромном городе не оставалось неизменным надолго. Было время, когда он был другим и особенным, думал он, не так давно, в одном месте у моря. Но это место слишком далеко, и теперь он такой же, как все.

– На, возьми еще одну, – сказал Дин, протягивая ему сладкую китайскую булочку, посыпанную кунжутом.

Адам взял ее и запихнул в рот, подставив ладонь, чтобы поймать крошки. Когда боль в ребрах немного утихла, его начало беспокоить новое чувство – голод. Он не мог припомнить, чтобы испытывал подобное во время своей жизни с Карлом. Все началось с болезненного ощущения и переросло в глубокую пустоту, заполнившую его внутренности настолько, что он не мог думать ни о чем другом. А вот Дин в еде словно вообще не нуждался. Он что-то яростно строчил на клочках бумаги и, глубоко сосредоточившись, вырезал статьи из газет. Когда они вернулись с выступления президента, он оставил Адама приходить в себя, ушел и через некоторое время появился снова с небольшим газетным свертком с едой, который торжественно вручил Адаму, словно с целью укрепить их новую дружбу. Еще он принес сумку с одеждой Адама из дома Маргарет. Перед тем как уйти утром, он велел Адаму надеть красивую чистую рубашку и приличные брюки, как будто они собирались в какое-то особенное место.

– Куда мы идем? – спросил Адам, и Дин ответил:

– В одно особенное место.

Адам порылся в сумке в поисках блокнота и фотографий, надеясь, что Дин взял и их тоже, но там не было ничего, кроме одежды. Жизнь на Пердо с Карлом – то, что он всегда считал своей Новой жизнью, – ускользала от него. И на смену ей пришла другая, еще более Новая жизнь, которая ему не нравилась.

– Будешь остальное? – Дин протянул Адаму засаленный бумажный пакет. – А то я не очень хочу. Мы же сегодня плотно позавтракали.

Адам знал, что он должен сказать: «Да, и это было очень вкусно, большое тебе спасибо, Дин». Но он не мог заставить себя выразить восторг по поводу этого сомнительного ассортимента черствых закусок, которые не особенно утолили ноющую пустоту в желудке. Ему не хотелось вспоминать свои завтраки на Пердо: всегда вдоволь риса, остатки с ужина, фрукты, кофе. Тогда эти завтраки, да и не только завтраки, казались ему скромными и простыми, но теперь он понимал, что каждый раз, когда они с Карлом садились за стол, это было маленькое пиршество. Тем не менее Дин старался как мог, да и в любом случае еда с Пердо осталась в далеком прошлом. Он не найдет Карла – пора с этим смириться.

Они шли по грунтовой дороге за пределами Кота-Туа, почти за чертой города. Мелкие камешки и песок набивались Адаму в ботинки. Где-то в лачугах у дороги из радиоприемников доносилась приятная, беззаботная мелодия керончонга, сопрано звенело в воздухе осколками стекла. Адаму показалось, что он уже слышал ее давным-давно где-то на Пердо. Дин начал насвистывать мелодию на ходу. Шагал он пружинисто, держался бодро и энергично, и в его тоне уже не было прежней желчи.

– До побережья тут недалеко. Потом, когда мы сделаем все, что нужно, может, сходим посмотреть на корабли в Сунда-Келапе. Знаешь, большие такие цветные корабли с огромными парусами. О, я чувствую запах моря, а ты?

Адам слабо кивнул. На самом деле никакого запаха моря он не чувствовал, он мог различить только легкую примесь влаги в сухом ветерке и больше ничего, кроме кислой, вездесущей вони гниющего мусора и керосина.

– Вот что, – продолжал Дин, – мы забываем, что Малайзия совсем рядом. Почти доплыть можно. На самом деле это часть Индонезии – мы могли бы с легкостью ее аннексировать.

Он вытянул руку и указал куда-то вдаль, как будто мог коснуться страны под названием Малайзия.

– Там твой брат, – произнес он. Дорога перешла в гравийную, под ногами громко хрустели мелкие камни. – Ты сказал, что почти ничего не помнишь о своем брате. – Голос Дина смягчился, стал почти отеческим, как в тот день, когда они с Адамом познакомились.

– Я все время пытаюсь. – Адам чувствовал, что теперь может говорить свободно, – они были так далеки от Маргарет, Карла и всех, кого Адам знал, что уже не имело значения, что он скажет. – Но ничего не вспоминается. Только самое основное – он был старше и крупнее меня, и я смутно помню, что он был храбрым. А потом его забрали. Я знаю это, но не могу вспомнить.

– Вы были очень близки, да?

Адам кивнул. Он не знал, откуда это знает, просто знал.

– Я так злюсь на себя, когда ничего не могу вспомнить. Пытаюсь думать о нем, но ничего так и не всплывает. Ненавижу себя. Я ничтожество.

– Нет, это неправда, – сказал Дин, обнимая Адама за плечи. – Это вполне обычное явление, даже нормальное. Должно быть, ты перенес какую-то травму, которую твой мозг заблокировал.

Его голос звучал авторитетно и очень уверенно, как будто он излагал какую-то научную теорию.

– Но я не помню никакой травмы.

– В том-то и дело. Мозг – очень сложная штука. Когда человек испытывает сильную эмоциональную или физическую боль, иногда единственный способ справиться с ней – это полностью ее забыть. Ты не можешь этому помешать, мозг делает это сам, это своего рода избирательная амнезия. Надеюсь, ты знаешь, что такое амнезия. В общем, мозг создает в памяти дыру. Другие воспоминания, связанные с болью, могут остаться – шум, запах, какие-то картинки, – но сама боль исчезает. Беда в том, что вместе с ней в дыру могут провалиться и многие важные вещи.

Адам подумал о звуках и образах, которые время от времени приходили к нему. Дин был прав, все встало на свои места. Казалось, всю жизнь он провел в комнате, освещенной электрическими лампами, и вдруг кто-то распахнул окна и впустил дневной свет.

– Я, кажется, какой-то ненормальный, – сказал он.

– Ни капельки. Существует множество научных работ, описывающих такое явление. Например, я как-то поехал в деревню на Сулавеси. Тогда я получал стипендию, и это было частью моего так называемого исследования – ха! В общем, поколение назад в этой деревне шла кровопролитная война между мусульманами и христианами, но теперь сыновья и дочери людей, которые убивали друг друга, снова жили бок о бок. Единственным способом смириться с этим для них было заблокировать боль. Но вот что самое странное. В этой деревне было очень тихо, ни тебе громких голосов, ни споров, ни смеха. Все ходили как в тумане, как будто спали на ходу. Как будто все их существование было направлено на подавление воспоминаний. Их мозг стер слишком многое.

– Со мной все не так уж плохо, да? – Адам попытался рассмеяться. – Я хотя бы не зомби.

– Нет, конечно. Так или иначе это случается со всеми. Воспоминания таким вот полубессознательным образом стираются повсеместно, в национальном масштабе, в сфере культуры – везде. Мы, азиаты, в этом особенно хороши. Если случается засуха и гибнут сотни тысяч людей, или землетрясение, или правительство открывает огонь по демонстрантам – ну, мы просто забываем и живем дальше. Что-то остается в недрах психики, но мы никогда не позволяем ему проявиться. Оно похоронено глубоко внутри. Когда я жил в Европе, я видел, что там люди помнят, – они чтят память обо всем плохом, что с ними случалось. Единственное, что мне нравилось на Западе.

Адам подумал о Карле, который никогда не рассказывал о себе. Он всегда прятал очень глубоко все, что с ним происходило, – как хорошее, так и плохое. Так что память о прошлом явно чтили не все европейцы, но, по крайней мере, все об этом прошлом помнили. Адам был уверен, что и Карл помнил.

– Ты хочешь сказать, что мне нужно найти своего брата, – произнес Адам.

– Я хочу сказать, что тебе нужно найти свое прошлое, свое настоящее прошлое. Если для этого нужно найти брата, то да, ты должен это сделать. Потому что не знать своей истинной истории – значит жить в пустоте. Все равно что бесцельно болтаться на поверхности моря, пока течения и волны мотают тебя туда-сюда. Тебя затягивает под воду, но там ничего нет. Ни людей, ни деревьев, ни воздуха. Это другой мир, место, где находится твое тело, а тебя самого не существует. Ну и что такого? – спрашиваешь ты. Ты ведь здесь, правда же? Живой, и ладно. Но оглянись по сторонам, посмотри на этих малышей, которые сидят у дороги, уставившись в пространство. Жизнь для них только началась, а уже пуста. Это правда лучше, чем смерть? Думаешь, они бедные, но счастливые? Дети, которые попрошайничают, которые продают себя за несколько рупий, – они не знают свою историю. Нашу историю. Наша страна создана не для этого. Это, – Дин поднял руку и резким, рубящим движением опустил ее вниз, словно рассекая невидимого врага надвое, – то, что получается, когда мы не знаем своего прошлого. Мы не можем строить будущее. В этом вся беда. Ты так не сможешь двигаться дальше.

Они прошли мимо двух голых малышей, игравших в мелкой луже мутной воды, забрызгивая друг друга серой грязью.

– Ты прав, – согласился Адам.

Дин снова принялся насвистывать мелодию керончонга. Он как будто обдумывал что-то, совсем недавно пришедшее ему в голову. Через некоторое время он сказал:

– Не волнуйся, я помогу тебе найти твоего брата. Ты должен вернуть свое прошлое. Я обещаю помочь, Адам.

– А ты, – спросил Адам, – ты знаешь свое прошлое?

Дин продолжал насвистывать, поглубже засунув руки в карманы.

– Вообще-то, да. – Словно бы снова успокоившись, он улыбнулся Адаму: – Именно поэтому я и знаю, где наше будущее.

Они дошли до ряда хлипких домишек. На деревянной скамье сидели два старика, разложив на земле перед собой кое-что на продажу: пачку «Винстона» и несколько бутылок бензина медового цвета. Они кивнули Дину, и их увядшие от солнца лица на мгновение оживились слабыми улыбками. Дин остановился перед цинковой пластиной, обклеенной старыми рекламными плакатами с газировкой и сигаретами, которые отслаивались из-за жары, открывая слои еще более старых плакатов. Только когда он начал отпирать тяжелый висячий замок, Адам понял, что под нагромождением плакатов скрывается дверь в лачугу настолько ветхую, что казалось, она вот-вот растворится в тени окружающих ее домов. Послышалось хлопанье крошечных крыльев, это потревоженные стрижи вылетели из мрачной глубины наружу через дыры в крыше. Пятна света отбрасывали на земляной пол почти белые круги, но Адам не сразу разглядел, что находится в этом сарае: штабеля досок, сырых и подернутых морщинистой плесенью; старые стершиеся шины, сваленные в дальнем конце длинного узкого помещения; несколько велосипедных рам без колес, цепей и педалей, висевших на стенах и похожих на скелеты странных существ. Дин развернул кусок брезента и начал перетаскивать доски, не переставая насвистывать ту же веселую мелодию, которую они слышали раньше, и Адам снова подумал о Пердо, о доме с прочными полами и крышей без единой дыры. Он ощутил внезапный приступ горькой тошноты, которая за последние дни стала слишком хорошо ему знакома.

– Иди сюда, помоги мне, – сказал Дин, потянув за толстую доску и указывая на ее конец Адаму. Доска была гнилой и растрескавшейся, и когда Адам дотронулся до нее, ему пришлось побороть желание тут же отдернуть руку. Вместе они убрали в сторону все доски, и открылся старый жестяной сундук – в нем, должно быть, когда-то перевозили чай или специи с острова на остров. Когда Дин открыл его, Адам увидел внутри клубок проводов, несколько банок с бледно-желтой жидкостью, кучу каких-то металлических прутьев, пустую бутылку из-под «Бинтанга» (этикетка была частично оторвана), куклу с чертами лица белого ребенка и другие предметы, которые он не смог распознать. Как будто в рыбацкую сеть случайно попала целая гора морского мусора.

Дин порылся в сундуке и извлек небольшую холщовую сумку, которую тут же повесил через плечо так, чтобы лямка плотно прилегала к груди, а сама сумка надежно прилегала к бедру. Он положил на нее руку, слегка поправил, словно заново привыкая к чему-то давно знакомому и успокаивающему.

– Вот и отлично, – сказал Дин и улыбнулся; он стоял на краю столба солнечного света, проникавшего сквозь залатанную крышу, и свет падал на его лицо сбоку, резко выхватывая из тени только половину улыбки. Он поднял старую бутылку из-под «Бинтанга»: – Это на память о том единственном разе, когда я напился. Тогда я только что вернулся из Голландии. Я был в ярости – столько всего оставил ради далекой мечты и вот возвращаюсь домой ни с чем. Никакого тебе звания «доктор», просто Дин, ничем не отличающийся от ста миллионов людей вокруг. У меня в кармане было несколько последних гульденов. Я зашел в китайскую забегаловку в Глодоке и одну за другой выпил пять бутылок пива. А до этого я к алкоголю даже не притрагивался. По дороге домой улицы казались очень длинными и зыбкими, а в бечаке меня качало, как в лодке, плывущей по течению большой мутной реки – что-то вроде Муси, какой я ее помню с детства. Я не чувствовал себя ни счастливым, ни подавленным. Это было скорее ощущение подвешенности в пустоте, когда кажется, что все возможно, но ты не в состоянии ни на что повлиять. Когда-нибудь, может, и ты такое испытаешь, но я надеюсь, что нет. Это было мучительно. Даже когда я заснул, то по-настоящему не спал. Закрыл глаза и продолжал видеть, как вращается потолок. Утром чувствовал себя хуже некуда, все тело было словно пропитано ядом и прогнило насквозь. Я поклялся, что никогда больше не буду пить, и сдержал слово. А бутылку храню как напоминание.

Он пристально смотрел на бутылку, будто обращался к ней, а не к Адаму и теперь ждал ответа.

– Ну что ж, – произнес он наконец, – это всего лишь пустая бутылка.

И с силой швырнул ее мимо Адама в штабель досок у задней стены сарая. Бутылка ударилась о дерево с глухим стуком и не разлетелась вдребезги, а совершенно прозаически раскололась на три или четыре куска, которые упали на земляной пол.

– Пошли, – сказал Дин. – Нам пора.

=♦=♦=♦=

Когда они подъехали к Национальному монументу независимости, оказалось, что дальше дороги перекрыты, и их бечак остановился в гуще машин. Они двинулись пешком, огибая площадь по краю. Пока они шагали по заросшей травой обочине большого проспекта, мимо проносились велосипеды, а иногда, обходя стоящий «опель», Адам вынужден был останавливаться и пропускать Дина вперед, чтобы не свалиться в канаву.

– Вообще-то пешком даже лучше, – весело сказал Дин. – Можно увидеть много достопримечательностей вблизи.

Он по-прежнему насвистывал незатейливый мотивчик, повторяя одни и те же несколько нот припева. Адаму хотелось, чтобы он замолчал, потому что эта мелодия напоминала ему о доме у моря, которого у него больше не было.

На перекрестке стояли барьеры, перекрывающие движение. Перпендикулярный проспект был пуст – маленький город-призрак посреди мегаполиса. Адам и Дин остановились в толпе пешеходов у заграждения, напряженно вглядываясь в приближающийся кортеж из пяти или шести роскошных черных автомобилей, некоторые с развевающимися флагами на капотах. Адам и не знал, что в Индонезии бывают такие автомобили, да и что такие автомобили в принципе бывают. Кортеж пронесся мимо, и несколько секунд спустя, когда он почти скрылся из виду, солдаты убрали заграждения, после чего машины, мотороллеры и велосипеды снова медленно поползли вперед. Проходя мимо солдат, Дин обнял Адама за плечи.

– Однажды ты можешь стать важной персоной – как те в машинах, – сказал он, притягивая Адама к себе, будто старший брат младшего, и Адам почувствовал между ними сумку, громоздкую, твердую и врезающуюся в бедро.

Деревьев вдоль дороги не было. Никакой зелени, только лес бетонных конструкций причудливых форм, словно вышедших из сна. Адам устал от ходьбы, устал от этого города, совсем не похожего на тот, который он когда-то построил в своем воображении. Он уже почти не помнил тот невидимый мир, прежде так хорошо ему знакомый, – мир, полный любви, надежд и возможностей. Дорога казалась бесконечной, ребра снова начали болеть, а пустота в желудке в очередной раз напомнила, что он такой же, как миллионы других людей вокруг.

– Странно осознавать, что спустя столько лет я наконец-то буду искать своего брата. Я никогда не думал, что смогу говорить или даже думать об этом, – сказал Адам. Размышления об этом новом будущем были единственным способом отвлечься от ноющих ребер и острого жжения в ногах – на пятке и большом пальце он уже натер мозоли. – В каком-то смысле я даже рад, что ничего о нем не помню. Значит, не разочаруюсь.

– Конечно, не разочаруешься. Ты найдешь своего брата, потому что это твой единственный путь, и я буду рядом, чтобы помочь, не волнуйся.

Дин был по-прежнему отзывчив, но теперь его голос звучал суше, немного рассеянно, как будто на самом деле он не хотел разговаривать. Возможно, он тоже устал.

Наконец они добрались до кольцевой развязки, опоясывающей идеально круглый водоем, такой огромный, что Адам не мог разглядеть лиц людей на противоположной стороне. Над фонтаном в центре водоема возвышался гигантский постамент с фигурами мальчика и девочки, державшихся за руки. На улицах повсюду были солдаты, пешие и на грузовиках, которые спокойно переговаривались между собой или курили. Адам с Дином миновали шестерых солдат, стоявших у барьера из колючей проволоки перед сильно пострадавшим от пожара зданием. Один из солдат хохотал, запрокинув голову, потому что ему рассказывали анекдот (до Адама донеслось что-то про «буйвола» и «жену»), и в его черных очках Адам увидел отражение облаков цвета охры. Эти солдаты постарше и покрепче, чем те, которые увезли Карла, подумал Адам. Они выглядели спокойными, даже расслабленными, но чувствовалось напряжение в том, как они держат винтовки: ремни туго натянуты, приклады упираются в бицепсы.

– Любуешься монументом Победы? – спросил Дин, указывая на бесхитростно невинных детей над фонтаном, застывших в движении; они выглядели так, словно вот-вот шагнут за край своей платформы и упадут в неглубокую воду. Проходя мимо другой группы солдат, Дин снова приобнял Адама за плечи. – Готов поспорить, у вас на островах таких шикарных памятников нет, – громко продолжал он. – Впечатляет, правда? Да ладно, не прикидывайся. Это же символ современной Индонезии!

Дин по-прежнему улыбался, но Адам заметил, что его голос изменился, будто он пытается что-то скрыть или подавить, и не сразу понял, что это страх. Адам узнал это чувство, потому что за последние дни хорошо его изучил. Узнал, потому что внезапно и сам ощутил, как по спине проскользнула необъяснимая дрожь.

– Но на самом деле истинное лицо революционной Индонезии мы как раз прошли. – Дин направился к противоположной стороне площади. – Подожженное британское посольство – вот что такое революция.

– Смотри, – сказал Адам, когда они приблизились к величественному современному зданию, – вот и те самые машины.

Перед входом стояла целая шеренга блестящих черных автомобилей – гораздо больше, чем те пять или шесть, которые они видели.

– Что это за здание? Такое красивое. Президентский дворец? – спросил он.

Дин рассмеялся – холодно, жестко, глумливо.

– Это символ всего, что в нашем мире не так. Это дворец коррупции, гедонизма, несправедливости и всех мыслимых и немыслимых проявлений зла, так что да, пожалуй, можно назвать его Президентским дворцом. Очень проницательно, мой маленький сиротка. Видишь, я был прав с самого начала, в душе ты революционер.

Они прошли мимо и двинулись прочь от площади в сторону пыльных улочек, где здания были пониже и поскромнее. Адам оглянулся на дворец, восхищаясь его идеальной геометрической архитектурой. Он, конечно, знал, что это не настоящий дворец, но было приятно мысленно называть его именно так. Ему нравилось, что дворец выглядит надежным, долговечным и уютным, в отличие от лачуг из жести и досок, в которых он провел последние ночи. А еще он понимал, что здесь ему не будут рады. Не так давно, когда с ним был Карл, он, наверное, чувствовал бы себя в подобном месте совершенно спокойно. Но это была его Прошлая жизнь. В этой, Новой, он принадлежал к другому миру – миру безымянных и голодных, бредущих по пыльным улицам, глядящих на величественные постройки и сверкающие автомобили огромного города и пытающихся представить, что за люди его населяют.

Они остановились в густой тени бетонного навеса, окруженного гигантскими ржавыми баками, баки были пусты, но в воздухе витала сладковатая вонь мусора. Дин полез в сумку и достал пачку «Стейт Экспресс 555».

– Я не знал, что ты куришь, – сказал Адам.

– Я и не курю, – ответил Дин, чиркая спичкой и нерешительно поднося ее к сигарете, которую зажал во рту.

Адам заметил, что его рука дрожит, язычок пламени никак не цеплялся за кончик сигареты. Когда Дин заговорил, Адам с трудом мог разглядеть сквозь облако дыма его прищуренные глаза.

– Так вот, сейчас мне понадобится твоя помощь. В этом дворце порока много людей, важных персон, иностранцев. Эти иностранцы намерены погубить великую индонезийскую революцию, подкупая продажных чиновников, чтобы те жертвовали будущим индонезийского народа – простых хороших людей, как мы с тобой. У них вот-вот начнется вечеринка, где они будут радостно отмечать все, что в нашей стране идет не так. Через час там будет даже президент.

– И чем я могу помочь? – Адам снова почувствовал, как по телу пробежал холодок страха, на этот раз более ощутимый.

Дин снял сумку со своего плеча и повесил ее на плечо Адама – осторожно, как гирлянду. Адам почувствовал, как тяжелая сумка давит ему на бедро, давит еще больше, чем раньше.

– Просто отнеси ее в здание. В конце вестибюля, за баром «Батик», найдешь мужской туалет. Бар «Батик», запомнил? Зайди в самую дальнюю кабинку и оставь сумку рядом с унитазом. Просто оставь. Я бывал там раньше, это несложно. Если заблудишься, спроси у кого-нибудь дорогу. Держись уверенно. Ты не делаешь ничего плохого, уверяю тебя, ты поступаешь как истинный индонезийский революционер. Помнишь, президент говорил, что любит революционеров? Вот и ты теперь один из нас и выполняешь свой долг. Один из нас, друг мой.

Он бросил свою едва начатую сигарету, схватил Адама за плечи обеими руками и легонько сжал. В его лице читались одновременно нежность, пыл и вера, и Адам подумал: я и правда его друг, я ему небезразличен. Он кивнул; заверения Дина ослабили его страх. Дин уже помог ему и собирается помочь найти его брата. Нужно вернуть долг.

– А что будет, когда я оставлю сумку? – спросил он.

– Ничего, – ответил Дин. – Сразу разворачивайся и уходи как ни в чем не бывало. Наши друзья-революционеры, которые работают в здании, сделают все остальное, а я буду ждать тут.

– Что здесь? – спросил Адам, неуверенно ощупывая холщовую ткань, но в глубине души ему не хотелось знать ответ.

– Неважно, – отозвался Дин с внезапной тревогой. – Не открывай ее. Просто оставь в туалете, как я тебе объяснил. И не думай слишком много, дела-то всего на пару минут.

– Дин… – начал Адам и замялся. – Почему я? Почему ты доверяешь именно мне помочь тебе?

Дин улыбнулся и пожал плечами:

– Ну, скажем так, из-за твоей внешности. Когда зайдешь туда, поймешь. У дверей будут стоять люди, и люди не очень приятные. Они никогда не впустят такого, как я. Но ты посмотри на себя: красивая рубашка, брюки, прическа. Как только я тебя увидел, тут же понял, что ты идеально нам подходишь. Выглядишь как порядочный мальчик из хорошей семьи, хотя теперь ты один из нас. – Он быстро взглянул на часы: – Ладно, мой маленький сиротка, тебе пора.

– Что это за место на самом деле? – спросил Адам, отходя.

– Отель «Ява».

Адам повернулся и направился обратно к зданию, слыша, как Дин чиркает спичкой, которая упорно не желала зажигаться, и насвистывает ту же мелодию, что и весь день напролет.

– Помни, – крикнул он вслед Адаму, – просто не нервничай. Будь самим собой, сиротка. Я знаю, ты справишься. Возвращайся скорее.

В солнечном свете отель выглядел великолепно – идеальный прямоугольник из гладкого серого камня. Адам поднялся по длинному изогнутому пандусу, который вел в вестибюль. В затемненных стеклах больших черных машин он мельком увидел свое отражение и подумал, что стал выглядеть старше и печальнее. Не только выражение лица, но и сама манера держаться – сутулость плеч, усталая шаркающая походка – свидетельствовали о том, как изменилась его жизнь за этот короткий промежуток времени. Он пригладил волосы, надеясь, что это придаст ему более опрятный вид. Помня наставления Дина, он старался не думать о своей задаче, не думать о сумке, натиравшей бедро. Вместо этого он попытался сосредоточиться на будущем, на жизни с братом, представить себе безмятежные годы, которые ждут их впереди. Но вызвать в себе эту радость не получалось. Воображаемое будущее ускользало, вырываясь из его рук точно так же, как и прежнее счастье.

Вот и красивые стеклянные двери, ведущие в вестибюль, в их гладкой чистой поверхности отражался городской пейзаж: крыши зданий, растрепанные листья пальм, кусочек неба. Двери открылись и закрылись медленно, как во сне.

=♦=♦=♦=

Да какого черта? Наши бадминтонисты ни одного матча выиграть не могут, что ли? Бездари ленивые. Мало того, что этим проклятым индонезийцам постоянно проигрываем, так теперь еще и датчанам, представляешь? Чис! Да чтобы мы – и уступали индонезийским оборванцам? Хотя у них там, наверное, куча голодающих детей, которые из кожи вон лезут, чтобы в люди выбиться. Не страна, а одно большое тухлое яйцо, столько народу прозябает в нищете. Ничего им не светит. Еще и нас хотят завоевать. Умора просто.

Джохан взял газету, которую отец положил на стеклянный столик между ними. Край газеты окунулся в лужицу конденсата, скопившегося у основания высокого стакана с холодным коктейлем, – всего на секунду, но этого хватило, чтобы бумага намокла и раскисла.

Неужели Джохан собственной персоной? Я тебя в последнее время почти не вижу. Только вернулся домой – и постоянно где-то пропадаешь. Когда ты учился в Куала-Кангсаре, мы хоть знали, что по ночам ты в общежитии. А теперь даже не представляем, где тебя черти носят.

Джохан молчал. Он изучал газетную заметку о железных дорогах. Там постоянно писали о чем-нибудь таком, в чем он совсем не разбирался. Схема модернизации: в эксплуатацию вводят 26 английских дизель-электрических локомотивов мощностью 1500 лошадиных сил. План Коломбо: Австралия жертвует 6 вагонов в помощь бурно развивающимся малайзийским железным дорогам.

Джохан, я сказал, что в последнее время почти тебя не вижу.

Ты бы видел меня чаще, если бы больше времени проводил дома.

Новые тарифы на сингапурские рейсы. Плавательный комплекс «Велд»: фотографии.

От барной стойки донесся дружный раскат смеха, там несколько мужчин потягивали из тяжелых кружек холодное светлое пиво. Большинство местные. Европейцев стало гораздо меньше, чем раньше. Кадки с пальмами, на стенах сепийные фотографии команд по крикету и регби. Посреди зала бармен-индиец вытирал что-то пролитое на черно-белый шахматный пол. Женщин в этом заведении не было.

Положи газету и поговори со мной как мужчина, Джохан.

Ладно.

Он не мог как следует сложить газету. Он вывернул ее наизнанку, и теперь страницы, которые были внутри, оказались снаружи. От выпитого коктейля тошнило. Коктейль заказал отец – что-то под названием «Стрелок». Тошнило и хотелось в туалет.

Ты уже большой мальчик, Джохан, большой, сильный, симпатичный парень, но знаешь что? Ты до сих пор маменькин сынок. Почти мужчина, а ведешь себя как ребенок, у которого никаких обязанностей. Избалованный и неблагодарный. Что ты на это скажешь?

Ничего, – пожал плечами Джохан. – Зависит от того, что ты хочешь от меня услышать.

Ты мне не дерзи, молодой человек. Следи за языком, когда с отцом говоришь, иначе пожалеешь. Из своей бедной мамы ты, конечно, веревки вьешь, но со мной этот номер не пройдет. Возомнил себя самым умным? Ничего, жизнь тебя еще научит.

Джохан промолчал. Они сидели на длинной и просторной веранде, за которой тянулся безупречно ровный газон. В темноте он казался пустым и бескрайним. Он мог быть чем угодно, где угодно. Как море, подумал Джохан, как море. Его тошнило, и ему нужно было выйти.

Вы, молодежь, даже не понимаете, какие вы счастливчики. Целыми днями без дела болтаетесь, одни развлечения на уме. А я в вашем возрасте, скажу я тебе, уже на трех работах вкалывал. Никакой учебы, никакого Диккенса и алгебры, как у вас, оболтусов, у меня не было, и вот посмотри на меня сейчас. Жизнь мне ничего не дала, но я сделал себя сам. Все, что у меня есть, заработал вот этими самыми руками. Думаешь, я не знаю, что вы катаетесь на моей роскошной машине? Откуда, по-твоему, деньги на эту машину взялись? С неба свалились? Да вы, ребятки, и понятия не имеете, что такое тяжелый труд.

И о коррупции тоже понятия не имеем.

Это что еще значит? Не пойму, о чем ты, молодой человек. Твоя мама говорит, что ты такой умный и такой застенчивый, потому-то мы тебя не понимаем. Все время молчишь, а когда говоришь, то все какими-то загадками, и я спрашиваю себя: это потому, что ты умный, а я дурак? Да ничего подобного. Это потому что в твоей красивой маленькой головке черт знает что творится. Может быть, я всю вашу троицу слишком избаловал. Да, это моя вина. Моя и мамина. Хорошие игрушки, хорошая одежда, каникулы тут, там, везде. Вы, детишки, вообще не знаете цену деньгам.

Знаем. А еще мы знаем, что их нужно зарабатывать честным путем, а не злоупотреблять своим положением и не использовать людей.

Джохан встал и подошел к краю веранды. Ее ограждала низкая широкая балюстрада, и он, упершись в нее ладонями, перегнулся через край, чтобы посмотреть в темное пустое пространство внизу. Глаза не сразу привыкли к отсутствию света. Но потом он увидел фигуры, тени, беззвучно движущиеся в темноте, словно не касаясь земли. Они сходились и снова расходились, заполняя собой все обширное пространство. Ветра в городе не было, и его мутило. Он представил себя в машине, мчащейся с открытыми окнами на большой скорости, и от этой мысли стало легче.

Не слушай сплетни, Джохан.

Я и не слушаю. У меня своя голова на плечах. Я знаю, что ты делаешь. И мне все равно.

Он продолжал смотреть на призрачные фигуры, дрейфующие в темноте. Ему нравилась темнота. Он хотел бы оказаться в этом черном пространстве. Даже в приюте он не боялся темноты. По ночам в их длинной пустой комнате с рядами парусиновых коек всегда гасили свет. Когда день резко сменялся ночью, мальчики притихали, боясь того, что может случиться во мраке. Одни засыпали сразу же, другие плакали, что-то бормотали и так метались в своих постелях, что падали на пол и ушибались. Джохан никогда не спал. Когда Братья задували свечи и керосиновые лампы и в комнате становилось холодно, пусто и тихо, Адам залезал в кровать Джохана и засыпал мгновенно – так же быстро, как угасал день с приходом ночи. Однажды, когда Адам был еще совсем маленьким, у него началась лихорадка и кожа сначала вся горела, а потом стала холодной и липкой. В приюте не было лекарств, но Джохан догадался, что это малярия. Он знал, что от малярии умирают, и не хотел, чтобы Адам умер. Братья пытались забрать Адама, но Джохан так вцепился в него, что в конце концов один из Братьев сказал: «Оставьте их, ничего тут не поделаешь, это странная парочка». Всю ту ночь, и следующую, и еще одну Джохан гладил Адама по волосам, дул ему на лоб, когда ему было жарко, и крепко прижимал к себе, когда ему было холодно. «Это наказание? – спрашивал Адам. – Это наказание за то, что я тогда украл фрукт? Я умру, потому что я плохой мальчик?» – «Нет, ты не умрешь, – говорил Джохан. – Ты хороший мальчик, самый лучший мальчик на свете, и ты не умрешь». Адам то засыпал, то просыпался, он был не властен над тем, когда и как к нему приходил сон. Однажды ночью ему стало так жарко, что Джохану пришлось выбраться из кровати, чтобы не греть его еще сильнее. Он смотрел в окно на пустоту заросших полей, когда Адам позвал его: «Джохан, ты здесь?» И Джохан сказал: «Я здесь, не волнуйся, я тебя не брошу». – «Обещаешь?» – «Да, обещаю». – «Пожалуйста, никогда не бросай меня одного, Джохан». – «Обещаю, Адам». И вот поэтому Джохан никогда не спал и не боялся темноты. Он не мог спать, потому что спал Адам, и он не боялся, потому что боялся Адам.

Честно говоря, Джохан, мне за тебя тревожно. У тебя нет никакого ориентира в жизни. Никакого уважения к чему бы то ни было. Ты подаешь отвратительный пример Бобу. И плохо влияешь на Фару. Ты развращаешь их обоих этой чушью, которая у тебя в голове. Если хочешь испортить себе жизнь несмотря на все, что мы тебе дали, валяй, но не втягивай в это брата и сестру. Достаточно и того, что ты огорчаешь свою маму.

Раздался звук бьющегося стекла, чего-то разлетевшегося по холодному твердому полу, а потом громкий хохот.

=♦=♦=♦=

Джохан подумал о брате и сестре. О Бобе и Фаре. Они не были его братом и сестрой, и он не мог называть их так. Боб его нисколько не волновал. Но Фара… он не хотел впутывать ее в неприятности.

Ты доставляешь мне очень много хлопот, Джохан. Разъезжаешь по городу ночами, гуляешь в каких-то притонах, куришь и пьешь. Более того, я слышал, что ты водишься с девкой. Еще и с проституткой. Какой правоверный мусульманин станет такое вытворять? Не забывай о моем положении. Люди замечают тебя, люди шушукаются: вот, мол, сынок Халима опять с этой проституткой. Ты позоришь семью. Молю Бога, чтобы твоя мать этого не слышала.

Я не единственный, кто позорит семью. Да и ты же сам говорил, что не надо слушать сплетни.

Челака[42]. Ты слишком много себе позволяешь. Никакого уважения. Хватит с тебя, Джохан. У меня есть предложение. Вот почему я хотел выпить с тобой сегодня и поговорить по-мужски, как отец с сыном.

Да, как отец с сыном.

Не начинай.

Хорошо, папочка.

Тебе нужно научиться ответственности. Вырваться из этого идиотского порочного круга. Нельзя всю жизнь творить что попало и ни с кем не считаться. Подумай о своей бедной маме. Поэтому я все за тебя решил. Ты поступишь в Королевский военный колледж.

Не могу. Слишком поздно. В военный колледж так просто не попасть, нужно сдавать экзамены и все такое. Я знаю людей, которые пытаются поступить месяцами.

Не волнуйся, все улажено. Я позвонил своему другу, ну, ты знаешь, дяде Заму. Его только что назначили генералом. Умница, в Кембридже учился. «Не вопрос, – сказал он, – можно все устроить». – «Для моего парня не все потеряно, – говорю, – но нужно быть с ним построже, приструнить как следует. Он у меня шальной, но к любому можно найти подход. Таким детям нужна крепкая рука». Так что ты едешь туда через несколько недель, Джохан.

Джохан встал. Он чувствовал горечь коктейля в горле, и его снова замутило.

Таким детям? – переспросил он.

Аду. – Отец вздохнул. – Что мне с тобой делать, Джохан? Может быть, это все-таки моя вина. Но дядя Зам сказал: «Не переживай, колледж сделает из него человека. Не суди себя строго, Халим, – говорит, – это у мальчика в генах заложено, ты здесь ни при чем».

Что в генах?

Ну, скажем так, дело в твоем происхождении. Если хочешь начистоту, всему виной гены. Все знают, что индонезийцы – буйный народ. Они не такие, как мы. Остается только смириться.

Если хочешь начистоту, ты меня никогда не любил. Ты вообще меня не хотел, да, папочка?

Как ты можешь такое говорить? Кто тебе это сказал? Боб сказал? Он сказал, да? Я этому мальчишке задам. Язык без костей.

Нет. Я просто знаю. Только мама меня хотела. Тебе не нужен был индонезийский подкидыш с улицы, тебе нужен был свой родной сын, как Боб. Я понимаю.

Почему ты такой неблагодарный, Джохан? Поверить не могу, и это после всего, что мы для тебя сделали! Подумай, что бы с тобой было, если бы мы с мамой не забрали тебя из той дыры и не привезли сюда. Ты бы до сих пор жил в лонгканге[43] с другими сиротами, без одежды, без книг, без дома, без будущего, как твой… то есть как все остальные.

Как мой брат, ты хочешь сказать.

Джохан, прекрати. Мы давным-давно все тебе объяснили, как только ты дорос до того, чтобы понять. Посмотри правде в глаза. Твой брат умер. Сколько раз мы тебе это говорили? Ничего нельзя изменить. Твоя жизнь здесь, в этом месте, и хватит думать о приюте. Это давнее прошлое. Это другой мир.

Лучше бы вы оставили меня там, хотел сказать Джохан. Лучше бы вы оставили меня и взяли моего брата. Из него получился бы хороший сын. Он любил бы и уважал вас, потому что готов был отдавать любовь и сам в ней нуждался. Джохан всю жизнь хотел это сказать, он ждал подходящего момента, чтобы это сказать, но теперь, когда момент настал, он не мог найти в себе силы. Его тошнило, и ему все еще нужно было в туалет.

Ладно, мне пора. У меня ужин. Не могу больше тратить на все это время. Подвезешь меня, а потом можешь взять машину. По крайней мере, не придется ее красть.

Они прошли по веранде мимо мужчин в красивых батиковых рубашках, которые сидели за своими куриными отбивными и супом из бычьих хвостов. Никакого ветра по-прежнему не было, но тошнота слегка отступила. Скоро он будет в машине, снова в движении.

Ты прав, папа, мое место здесь. Это мой дом.

Он пытался поверить в свои слова, но не мог.

В густых тенях переулка за автостоянкой скрывались новые тени. Кто-то свистнул им из темноты, пронзительно и вызывающе.

Наконец-то ты образумился, молодой человек. Куда тебе еще приспичило? Лучше оставайся здесь и радуй свою маму.

Мне больше некуда идти.

Вот именно. Иногда надо засунуть свою гордость куда подальше. Тебе понравится в колледже. Пойдет тебе на пользу, вот увидишь.

Они сели в «мерседес». Улицы были ярко освещены, и машин было много, потому что вечер выдался теплым и тихим и только начался.