– Честно говоря, я даже не удивлена. Идеальная иллюстрация всех твоих проблем – бардак высшей пробы, очень в духе Мика Мацукиса.

Маргарет в раздражении всплеснула руками и тяжело уронила их на подлокотники ротангового кресла. Оно имело форму чаши и напоминало половинку скорлупы кокосового ореха, закрепленную под таким углом, что Маргарет наполовину сидела, наполовину лежала в нем, едва касаясь пола ногами. Она старалась не думать об Адаме, потому что ее всякий раз охватывала совершенно несвойственная ей паника. Она старалась оставаться совершенно спокойной, не повышать голос и не менять позу для большей выразительности, хотя толку от этого было мало. Ее голос звучал устало, и она знала, что выглядит неопрятно и как-то нелепо, скрючившись в неудобном кресле в кабинете Мика. Ей хотелось рассказать Мику о беспорядках, о том, как им с Биллом удалось спастись, просто застыв на месте. Она бы рассказала ему то, что говорил ей отец, когда учил плавать: дай волнам пройти над тобой, и все будет хорошо. Так было и сейчас. Они не двигались и позволили людскому морю захлестнуть их, а когда оно отхлынуло, остались на месте, как обломки кораблекрушения, выброшенные на берег. Да, Билла это все так напугало, что он стал изъясняться односложно, но она не сомневалась, что он скоро оправится и станет прежним невыносимым хвастуном. Ей хотелось сказать Мику: «Знаешь что? Мы выжили, и на самом деле все было не так уж страшно. Мы справимся, найдем Карла и воссоединим их с Адамом, мы выстоим и победим».

Но потом она приехала к Мику, обнаружила, что он натворил, и все, что она хотела сказать, быстро сгинуло в небытие.

– Я не виноват. – Мик затушил наполовину выкуренную сигарету и полез в карман рубашки за другой. – Ты сказала, что собираешься попросить Дина присмотреть за Адамом.

– Но я же этого не сделала! Я подумала и решила, что это плохая идея – вдруг Билл прав, вдруг у Дина действительно криминальные наклонности? Я не хотела рисковать. Если бы я действительно позвонила ему, думаешь, я бы тебе не сказала?

– Я приехал, чтобы узнать, как у тебя дела, – заметь, по собственной инициативе – и проведать Адама. Откуда мне было знать, что его похитил твой коллега?

Маргарет слабо покачала головой:

– Именно поэтому ты и прозябаешь в заштатной конторе в Джакарте и клепаешь репортажи для второсортных газетенок, вместо того чтобы красоваться на обложке журнала «Тайм». У тебя совсем нет чутья. Жизнь – это не диссертация, Мик. Это не теория. Это реальность. Ты должен знать такие вещи.

В кабинете стоял стеллаж, составленный из деревянных досок и бетонных блоков. Она посмотрела на корешки книг на полке рядом с ее головой: «Страсть и трагедия: французская живопись восемнадцатого века»; «Крушение романтизма: Жак-Луи Давид и классический дух»; Verlaine et Rimbaud ou La fausse évasion[39]; Le Poète qui s'enfuit[40]; La vie passionnée d'Arthur Rimbaud[41]; «Пелопоннесская война», том II.

– Но как? Как я должен был знать, что Дин говорит неправду? Он сказал: «Маргарет велела мне присмотреть за мальчиком», и я ему поверил. Это называется доверием, Маргарет. Это называется отсутствием цинизма. Это называется человечностью. Я ее не утратил. И не хочу утрачивать. В отличие от… – Он умолк и, глотнув пива, принялся гонять его во рту, надувая щеки, будто прополаскивал зубы.

– В отличие от меня. Ага. Унылая, циничная, выдохшаяся Маргарет. Озлобленная и никому не нужная. Но я, по крайней мере, поняла бы, что Дин ведет себя подозрительно. Он выходит из моего дома с вещами Адама, и тебе не кажется, что здесь что-то не так? Мой цинизм, как ты это называешь, спас бы бедного мальчика от похищения.

На этот раз она не смогла удержаться и представила, как Дин таскает Адама по городу. Она вообразила его в каких-то ужасных трущобах, голодного, одинокого, растерянного и – что хуже всего – обиженного на нее за то, что она его подвела. Он доверял ей, и она обещала помочь, а в конце концов обманула.

– Но разве ты или Билл Шнайдер знаете, что Дин что-то замышляет? Это знание, или чутье, или о чем ты там твердишь – на чем оно основано? Ты слишком мнительная. В конце концов, ты работаешь с этим парнем, и у тебя никогда не было никаких оснований полагать, что он преступник.

Маргарет пожала плечами. В свете настольной лампы лицо Мика выглядело поплывшим и одутловатым, тени подчеркивали глубокие морщины, а четырехдневная щетина словно размывалась.

– Оно основано на интуиции, Мик, на понимании человеческой природы. Нельзя просто открыть какой-нибудь мудреный учебник и найти ответ. Если ты живешь в реальном мире, скорее всего, у тебя есть это чутье. Ну а если ты погряз в прошлом, то почти наверняка его у тебя не будет.

– Это была просто ошибка. Девять из десяти человек повели бы себя так же, как я.

– Правда? – Маргарет вытащила листок бумаги из вороха на полу рядом с собой: – Твой последний репортаж, предназначенный, как я вижу, для самых последних страниц «Саут Чайна Морнинг пост». Вот послушай: «Джакарта, 15 августа 1964 года. Индонезия медленно погружается в пучину гражданской войны. Правительство Сукарно неуклонно движется к своим Эгоспотамам; многие готовы выступить в роли Лисандра и атаковать его афинский флот…» Серьезно, Мик, кто вообще будет читать эту ахинею? На дворе 1964 год. Мы отправляем людей в космос. Мы живем не в городах-государствах, где пьют вино из урн и занимаются любовью с мальчиками. Господи! Единственная причина, по которой тебе еще дают хоть какую-то работу, – это твой паспорт. После того как всех британцев и американцев вышвырнули вон, остались только вы, австралийцы, да парочка французов – и все равно ты не можешь сделать себе имя.

Мик не ответил, в неровном свете контуры его лица стали резче, и Маргарет не могла понять, улыбается он или морщится.

– Может, нам лучше сосредоточиться на поисках Адама, чем обсуждать мои недостатки?

Маргарет кивнула:

– Прости.

В памяти снова возникло лицо Адама, и она попыталась представить, каким он будет, когда наконец вернется, – усталым и слегка озадаченным ее беспокойством. Это какое-то недоразумение, скажет он. Со мной все хорошо, я просто пошел прогуляться и заблудился.

Но нет, как бы она ни бодрилась, понятно было, что он пропал и что она несет за это ответственность. Этот город одолевал ее.

Она оглядела скудно обставленный кабинет. Еще одно кресло-чаша из ротанга и другое, поменьше, где сидел Мик, – он был таким грузным, что кресло казалось детским. Ни стола, ни шкафа – ничего, куда можно было бы убрать вещи, разбросанные по полу, словно после визита не самых профессиональных воров: две пары кроссовок; ракетка для бадминтона и три затрепанных воланчика; папки; стопки книг; сломанный радиоприемник; открытка с видом на красивую набережную Хобарта и фарфоровая тарелка с изображением совсем юного председателя Мао, которую Мик использовал в качестве пепельницы. На одной из грубых полок стеллажа, прислоненная к каким-то романам в мягкой обложке, стояла фотография Мика в возрасте лет четырех или пяти, в твидовом пиджачке и полосатом галстуке, сидящего на велосипеде. Его мать склонилась над ним, придерживая велосипед за руль, но смотрела при этом в камеру. Несмотря на крупное телосложение, черты ее лица были тонкими, почти хрупкими, а орлиный нос и узкие темные глаза напоминали о древних цивилизациях Востока – о более мягком и благородном мире, подумала Маргарет. Волнистые волосы были зачесаны набок и скреплены маленькой заколкой, а строгое черное платье казалось для нее слишком взрослым.

– Думаю, она была османка, – сказал Мик. – Отец всегда говорил, что она не чистокровная гречанка. Это была их маленькая шутка, он всегда поддразнивал ее на этот счет, хотя в мои детские годы в пригороде Мельбурна все эти греческие корни мало что значили. Отец тоже худым не был, так что, как видишь, я обречен на ожирение.

Маргарет рассмеялась:

– Ну вот, опять ты начинаешь обвинять во всем других.

– По крайней мере, я предсказуем. Слушай, тебе нужно отдохнуть. У тебя был адский денек. Завтра Адам наверняка вернется.

Маргарет заставила себя подняться. У нее вдруг затекла спина.

– Я уверена, что он в полной безопасности с Дином и занимается тем, чем занимается тут современная молодежь. Я просто слишком остро все воспринимаю, наверное. Все вокруг с ума сходят, и я уже не понимаю, что творится. Я потеряла хватку, Мик. Совсем потеряла.

Она порадовалась, что свет такой тусклый и скрывает усталость, которую она не была готова показывать Мику. Она одернула юбку, пытаясь ее расправить; ей вдруг захотелось, чтобы юбка была длиннее, доходила до щиколоток, как целомудренное мусульманское одеяние.

– Знаешь что? Тебе бы стоило делать мою работу, а мне – твою. Ты умеешь лезть в самое пекло, а я бы отлично справился с тем, чтобы сидеть в кабинете и заниматься бесцельными исследованиями.

– Спокойной ночи, Мик. Увидимся завтра. Но не слишком рано. Дадим себе передышку.

– Маргарет, – внезапно позвал он. На мгновение она подумала, что он не хочет, чтобы она уходила, не хочет оставаться один. – Мне удалось кое-что узнать. О Карле. Это было нелегко. Пришлось поломать голову и придумать, как добыть информацию, которую никто другой не смог бы добыть, – как ты и советовала. Ты бы гордилась…

– Мик, просто скажи уже.

– Боюсь, тебе не понравится.

=♦=♦=♦=

Во второй половине XVIII века европейское население Батавии начало переселяться на юг, подальше от тесного и грязного старого форта на побережье, в поисках лучшей жизни. Они оставили позади малярийные болота и топкие земли в окрестностях улицы Джачатравег и в конце концов основали красивый пригород с крепкими белыми домами с галереями-колоннадами, построенными вдоль тенистых аллей и изящных площадей. Они назвали это место Велтевреден – «быть довольным». Расцвет Велтевредена совпал с резким ростом военной активности голландцев на Ост-Индском архипелаге в первые десятилетия девятнадцатого века, чему способствовало прибытие генерал-губернатора Данделса, чье прозвище Железный маршал (или Громовержец, или еще полдесятка имен, под которыми он известен индонезийским школьникам) дает некоторое представление о нравах тогдашних голландцев. При Данделсе в Велтевредене началось строительство военных казарм и домов с неоклассическими фасадами для высокопоставленных армейских офицеров и чиновников. Из камней разобранного форта были возведены новые административные здания огромного размера, а в армейском клубе (названном «Конкордия» – видимо, с ироническим посылом) проводились пышные торжества. Каждый раз, когда завоевывался новый остров Индонезийского архипелага или когда очередной яванский принц передавал свои земли под голландское владычество, устраивались соответствующие празднества – например, концерт под открытым небом, где оркестр исполнял французские оперетты, а экипажи с изысканно одетыми европейцами образовывали широкий круг вокруг музыкантов, предвещая позднейшее появление в этой части Центральной Джакарты автокинотеатров. В самом сердце Велтевредена раскинулось чистое зеленое пространство площадью в один квадратный километр – площадь Кенигсплейн. В разные эпохи она служила ипподромом, местом для увеселений и военным полигоном. «Здесь весь Утрехт поместится», – шутили голландцы, проходя мимо по пути в клуб «Хармони», чтобы пропустить там стаканчик-другой, или на спектакль в Схаубюрг.

Конечно, это счастливое существование имело и свою оборотную сторону. С кровопролитной партизанской войны в Ачехе возвращались тяжело раненные солдаты, и их отправляли на лечение в большой армейский госпиталь, стоявший на краю Кенигсплейн и служивший жителям Велтевредена постоянным напоминанием об истинной цене их ост-индского благополучия. Некоторые из них, молодые и безрассудные, любили повторять, что самый страшный их враг – это скука, но правда заключалась в том, что смерть здесь подстерегала на каждом шагу, таилась в тени, зачастую хорошо маскируясь. Белому человеку остается только одно – сколотить себе состояние побольше и как можно быстрее вернуться в Европу. Вот что говорили себе пожилые, умудренные опытом люди, проходя мимо госпиталя и шепча благодарственную молитву. В наши дни пустота Кенигсплейн сменилась пустотой площади Мердека, все остальное поглотила разросшаяся Джакарта, но больница осталась на прежнем месте.

– Пожалуйста, мы члены семьи, – взмолилась Маргарет, и медсестра наконец слегка смягчилась, потянулась за ключом и отперла ящик, но как будто не хотела его открывать.

Стоя за стойкой, она смотрела на Маргарет сквозь толстые стекла очков в черной оправе, из-за которых ее глаза казались выпученными, а взгляд растерянным. Ей было около пятидесяти, и она была не выше Маргарет, но отличалась крепким телосложением. На поцарапанном, потертом бейдже значились имя и должность: Чантик Хартоно, старшая медсестра. Почувствовав, что решимость Чантик слабеет, Маргарет поспешила воспользоваться своим преимуществом.

– Ибу Чантик, пожалуйста, не сочтите нас невежливыми, – сказала она, слегка поклонившись, – нам нужны только ваша доброта и ваша помощь.

За время своей жизни в Азии она научилась отступать, чтобы получать нужное, ведь если настаивать слишком сильно, смутишь собеседника, смущение приведет к отказу, а отказ в Азии необратим, поскольку влечет за собой потерю лица, что равносильно унижению. Поэтому нельзя откровенно давить – не напирай, предлагай. Читай язык тела. Улыбайся. Кланяйся. Веди себя сдержанно. Проявляй скромность. Не забывай, что ты здесь чужой. Эти нехитрые правила всегда помогали Маргарет выжить в Азии, и сейчас они снова доказали свою эффективность. Она обернулась к Мику, который нервно шарил в нагрудном кармане в поисках сигарет. Маргарет едва заметно покачала головой и нахмурилась. Его рука безвольно упала, пальцы легонько потерлись друг о друга, словно перебирая песчинки.

– Мы не из посольства и не из газеты, – сказала Маргарет, заметив, что медсестра смотрит на Мика со смесью любопытства и недоверия. – Этот пациент нам очень дорог, и мы – то есть вся его семья – переживаем, потому что у нас нет о нем никаких известий. У него есть сын, посмотрите. – Маргарет подтолкнула к сестре по гладкой поверхности стойки фотографию Адама. На ней он был еще совсем ребенком – робким, хрупким, нервно улыбающимся из-под огромной шляпы кули. Маргарет специально выбрала именно эту фотографию из тех, которые он оставил у нее дома. – Приемный сын. Сирота. Его зовут Адам. У бедного мальчика больше никого нет на свете.

Сестра достала из выдвижного ящика толстую бледно-желтую папку и начала листать лежащие в ней бумаги. Несколько раз она останавливалась и возвращалась к уже просмотренным страницам, потом вытащила другую папку и пролистала ее тоже. Маргарет следила, как она скользит пальцем по каждому листу, отмечая, насколько грубая и шершавая у нее кожа; когда палец колебался, останавливаясь на имени или строчке неразборчивого текста, Маргарет испытывала непреодолимое желание перегнуться через стойку и выхватить папку. Каждый раз, когда сестра по имени Чантик вздыхала, цокала языком или качала головой, Маргарет думала: о нет. Она надеялась, что Чантик ничего не скажет, что ее палец продолжит движение вниз по этой странице, а затем по следующей, и по следующей, и по следующей.

– Простите, – наконец сказала Чантик. – Я не понимаю, что происходит. К. де Виллиген – это он, правильно? – да, он был у нас. Палата 5С. Реанимация. Выписан два дня назад. Обычно пациентов из реанимации переводят в другое отделение, но его в больнице больше нет. Сейчас такое случается. В Джакарте не хватает коек, особенно с учетом всей этой, – она осторожно огляделась, – неспокойной обстановки. Как бы то ни было, его история болезни пропала. Не знаю почему. Я даже не могу сказать вам, что с ним было.

– Но вы уверены, что он не умер?

Чантик погрызла кончик карандаша, листая последние страницы другой папки.

– Извините, но я понятия не имею. Знаете, к нам часто попадают люди, чьи данные конфиденциальны. Если ваш друг – важная персона, то… простой сотрудник вроде меня ничего о нем не узнает. Я просто забираю свою зарплату и иду домой.

– На самом деле он не такая уж важная персона, – сказала Маргарет. В глубине души она почувствовала странное облегчение от отсутствия ответов, зная, что ответы вряд ли принесут утешение. Она становится сентиментальной и трусливой, подумала она, как и все остальные, боится встретиться лицом к лицу с болью, предпочитая жить в неведении. И все же в глубине души она чувствовала себя обманутой, разочарованной. Она ненавидела это ощущение бессилия и стояла у стойки, разрываясь между двумя противоречивыми желаниями: отступить в туман неопределенности или продолжить поиски?

– Я знаю, кто может вам помочь. – Чантик заглянула в свой блокнот. – Доктор Хендро. Он дежурил в реанимации две ночи назад. Я могу вызвать его, если хотите.

– Нет, правда, ибу Чантик, – сказала Маргарет, – в этом нет необходимости. Мы не хотим больше отнимать у вас время.

– О, смотрите, вот и он! – Медсестра указала на долговязого молодого человека у них за спиной, который торопливо шел по коридору шаркающей походкой. – Хендро!

Мужчина обернулся, но не двинулся в их сторону. На врача он не походил: элегантные коричневые брюки, клетчатая ковбойская рубашка и очки с затемненными стеклами – не совсем солнечные, но и не обычные. Маргарет с трудом различала его глаза за линзами.

– Да? – откликнулся он. У него был звучный голос, который казался слишком зрелым и благородным для такого длинного, неуклюжего тела.

– Мы… э-э… ищем пациента, которого вы, возможно, недавно лечили, – начала объяснять Маргарет.

Пока она рассказывала, врач, шаркая, приблизился к ним и зашел за стойку, словно занял оборонительную позицию. Он рассеянно пролистал папки Чантик и, даже не дослушав Маргарет до конца, покачал головой.

– Его у нас больше нет, – сказал он, и голос прозвучал еще более властно. – Я его помню. Дизентерия, обезвоживание. Подозрение на сепсис. Довольно распространенное явление среди белых, как вы знаете.

Он посмотрел на Маргарет и Мика с выражением легкого удивления (возможно, даже презрения, подумала Маргарет и была уверена, что не ошиблась), на его губах играла едва заметная улыбка.

– Он спросил, можно ли его выписать. Вы знаете, мы не держим пациентов против их воли. Теперь у нас свободная страна.

– Вы отпустили его, хотя он был при смерти? – спросила Маргарет, изо всех сил стараясь не забывать свои правила взаимодействия с людьми (не терять самообладания и т. д.).

– Если пациент больше не хочет, чтобы его лечили, это не наша забота. В этой больнице на каждую койку очередь в пятьсот человек, поэтому если кто-то не ценит того, что Индонезия для него сделала, и хочет уйти, – то вперед, мы не будем мешать.

– Вы явно не слышали о клятве Гиппократа. – Маргарет почувствовала, как рука Мика легонько сжала ее локоть. – Как можно было выпустить умирающего человека на улицу? Вы говорите, у него было заражение крови, – как вы могли стоять в стороне и ничего не предпринимать?

Молодой врач улыбнулся:

– Я хочу вас кое о чем спросить. Вы когда-нибудь видели, как беременная тринадцатилетняя девочка умирает в родах, потому что истощена и уже не может оправиться после того, как дала жизнь своему ребенку? А как насчет мальчиков восьми-девяти лет, которым отрубили руки в войнах с соседями-христианами? Или бабушек, чьи родственники пытаются их отравить, потому что не могут позволить себе кормить лишний рот, но яд не подействовал или оказался слабым и их привозят в больницу? Я вижу это каждый день. Каждый день. Так что один белый человек с больным желудком не лишит меня сна.

– Умирающий есть умирающий, – сказала Маргарет и почувствовала, как Мик снова потянул ее за руку, на этот раз более настойчиво.

Врач пожал плечами и для вида еще раз пролистал бумаги.

– Как я уже говорил, это не моя забота. В любом случае он был принят по армейским правилам. Я в это не вмешиваюсь. Пока люди здесь, я их лечу. Впрочем, – он сделал паузу и улыбнулся, – думаю, для голландцев существуют особые правила. Возможно, его репатриировали. Честно говоря, я не знаю, что с ним случилось. Я пришел позавчера, и его уже не было в палате.

=♦=♦=♦=

В машине было очень жарко. Старая акация, под которой они стояли, сбросила листву и почти не давала тени.

– Самодовольный напыщенный ублюдок. Так бы и свернула ему шею, – сказала Маргарет. – Что стало с этой страной? Почему мы больше ничего не можем сделать? Просто сил никаких нет, Мик.

Мик пожал плечами, выезжая задним ходом на потрескавшийся асфальт перед больницей. Сто лет назад они ехали бы в карете, подумала Маргарет; она была бы одета в пышное платье с высоким воротником и вышла бы под такое же безжалостное солнце. В каком мире она предпочла бы жить: в том затерянном мире прошлого, где она была бы облечена властью, но местные жители презирали бы ее, или в этом, где она совершенно бессильна, а презирают ее лишь немногим меньше? Она вспомнила молодого врача в модной рубашке и солнечных очках, его холодную, жесткую усмешку. Может, в прошлом и правда было лучше.

– Сколько я здесь живу, Индонезия всегда была такой, – сказал Мик, лавируя между рядами мотороллеров и велосипедов. Ползущая вперед машина поднимала облако мелкой пыли. – Тебе ли не знать, как здесь все устроено.

– Так было не всегда. Я помню времена, когда люди… ну, в общем, все было проще.

– Ага, сто лет назад, до того, как…

– До чего?

Он снова пожал плечами, в последнее время Маргарет часто замечала у него такую привычку – легкое, словно бы ничего не значащее движение. Она не могла понять, что это – перенапряжение, нервозность, злость или он просто не знает, что ответить.

Они уже почти выехали со двора, когда увидели, как к ним бежит, неловко спотыкаясь в своих тонких сандалиях, медсестра Чантик. Она что-то сжимала в руке – белый комок, который оказался смятой бумагой. Она протянула его Маргарет в открытое окно, словно редкую диковинку.

– Иногда после пациентов – когда они умирают, например, – остаются кое-какие вещи, за которыми никто не приходит. Мы складываем все это в коробку и в большинстве случаев забываем. В общем, после того, как вы ушли, я подумала: загляну-ка на всякий случай в коробку. Там почти ничего не было. Честно говоря, люди, которые работают в больнице, многое забирают себе. Они считают, что никто за этими вещами не вернется, так зачем им зря пропадать? Но на дне я нашла это и вспомнила фотографию сына вашего друга. Вспомнила его имя. – Она выглядела довольной собой, хотя и щурилась на ярком солнце.

Дешевая, почти прозрачная бумага, обычная для Джакарты, была скатана в плотный комок, который Чантик развернула лишь частично, и Маргарет бережно расправила смятые листы. Они цеплялись друг за друга, хрупкие, как осенние листья, которые она видела во время жизни в Америке. Первые несколько листов оказались чистыми, испещренными глубокими, уже пожелтевшими складками. Только на одном были написаны какие-то слова – изящный почерк, буквы наклоняются вперед и закругляются, как гребни волн. Первая строчка начиналась: «Моему дорогому Адаму…»