Мало что в жизни вызывало у Маргарет недоумение. Например, она прекрасно понимала, что любовь непостоянна, что она меняется со временем, ускользает и может вернуться, когда ты уже почти о ней забыл, что это непостоянство присуще обоим полам в равной степени и что как мужчины, так и женщины бывают одинаково ветреными и непредсказуемыми.

И все же некоторые вещи оставались недоступными ее пониманию. Она так и не смогла понять, в чем смысл обзаводиться детьми – почему люди испытывают потребность привносить в мир новую жизнь? Ей это казалось не просто нелогичным, но и прямо противоречащим здравому смыслу: зачем класть на алтарь всю свою жизнь ради чего-то, что почти наверняка окажется несовершенным и над чем ты не будешь иметь контроля? Зачем, спрашивается, родители решили завести ее, зная, что не смогут обеспечить ей достойное воспитание? Даже сейчас, дожив до сорока двух лет, она так и не нашла ответа на этот вопрос. Да, у нее были уникальные детство и юность. Да, это принесло (в целом) больше пользы, чем вреда и подготовило ее к суровой действительности. Но если быть честной, больше всего на свете ей хотелось, чтобы у нее было нормальное детство в хорошем городке, ну скажем, в Массачусетсе, где люди живут в уютных домах и никогда не переезжают с места на место, где можно вырасти, влюбиться в соседа и создать с ним счастливую семью.

– Ты когда-нибудь хотел детей, Мик? – спросила она, когда они отъезжали от больницы.

Он улыбнулся:

– Конечно. Очень. Я часто мечтаю о большой и шумной греческой семье – ну, знаешь, чтобы устраивать пышные ужины, чтобы играла музыка, все спорили и смеялись. Не то что это унылое празднование Рождества с родителями, когда мы сидели втроем и молчали. Единственная проблема – необходимость жениться. Вот это меня не прельщает.

Маргарет улыбнулась. В руках она держала пять тонких листочков мятой бумаги, разглаживая их пальцами, словно в надежде, что складки исчезнут. Она посмотрела на первый листок, на строки наклонного почерка, тянущиеся по странице; этот почерк будто пришел из прежнего, уже утраченного мира, где не существовало пишущих машинок и дешевой газетной бумаги. Буквы вились, как паутинка, нетвердая рука писавшего дрожала. Большинство строк были зачеркнуты, хотя и не настолько густо, чтобы нельзя было разобрать слова. Едва ли автор хотел скрыть написанное, подумала Маргарет, скорее, он репетировал то, что хотел сказать. Она перечитала зачеркнутые строки.

Давным-давно я дал себе обещание.

Когда тебе было шесть лет, я обещал

Прежде чем я умру

Десять лет назад, когда тебе было шесть Когда тебе было шесть, я поклялся пообещал

Много лет назад я обещал поклялся, что на твое шестнадцатилетие я расскажу открою

Только две строки уцелели в этих дебрях вымаранных фраз:

Моему дорогому Адаму

и

Я всегда хотел такого сына, как ты.

Остальные четыре листа были пусты, но льнули к первому с таким, как показалось Маргарет, отчаянием, будто тоже хотели быть заполненными перечеркнутыми словами.

Когда медсестра по имени Чантик дала ей эти скомканные бумажки, она позволила себе надежду: вдруг эта осязаемая связь с Карлом означает, что он все еще жив, все еще ждет, когда она найдет его? Никогда не знаешь, что преподнесет тебе жизнь. Всегда готовься к сюрпризам. Маргарет пыталась вспомнить те времена, когда одно лишь повторение этих фраз могло подбодрить ее, когда она могла убедить себя, что нет ничего непоправимого, – те времена, когда, ступив на верный путь, она могла силой воли обернуть все как надо, превратить безнадежную ситуацию хотя бы в приемлемую. Эту слепую уверенность юности она испытывала вроде бы не так давно, но теперь утратила ее – и знала, что утратила навсегда. Хуже того, на место уверенности пришло обостренное здравомыслие, которое теперь говорило ей, что она больше никогда не увидит Карла.

– Ты прав, Мик, – сказала она, – нам просто нужно найти Адама, отвезти его обратно на Пердо и убедиться, что с ним все будет хорошо. Если Карла там нет, мы найдем Адаму другой дом. Может быть… – она сделала паузу, – может быть, он бы поселился со мной.

– Кажется, он тебе очень нравится. Я никогда не видел, чтобы ты вела себя настолько по-матерински.

– Терпеть не могу это слово, – фыркнула она. – Ты посмотри на меня. Я не смогу быть мамочкой, даже если очень постараюсь. Но в Адаме есть что-то близкое мне – не знаю, что именно, но просто я как будто представляю, что творится у него в голове.

– Поживем – увидим. Может, мы еще найдем его отца и полюбуемся на счастливое семейное воссоединение.

Маргарет отвернулась. Шоссе перед ними ныряло вниз и плавно изгибалось, открывая вид на трущобы, жестяные крыши сливались в целую равнину изъеденного ржавчиной металла.

– Думаю, нам нужно готовиться к худшему, Мик. У меня такое чувство, что Карл не вернется.

У главных ворот университета собралась толпа студентов. В последние месяцы там почти каждый день толклись разрозненные группы протестующих, иногда насчитывавшие человек пять-шесть, а иногда и сто, причем не-студентов там зачастую было больше, чем студентов. Маргарет никогда не понимала, против чего они протестуют («В сегодняшней Индонезии есть против чего протестовать», – сказал однажды Дин, и не то чтобы это прозвучало невзначай). Иногда они выступали против неодиктаторов (имея в виду своих преподавателей), иногда против Америки и Великобритании, иногда против коррумпированных политиков, но чаще всего – против Малайзии. Со-кру-шим Ма-лай-зи-ю, – скандировали протестующие так монотонно, словно скучно было даже им самим. На этот раз, однако, толпа была внушительная, человек двести, если не больше, и относительно спокойная. Это зрелище встревожило Маргарет куда больше, чем если бы она увидела обычный сброд, который компенсировал громким шумом отсутствие серьезных намерений. Сегодняшнее собрание было совсем другим: на трибуне стояла молодая женщина и что-то оживленно рассказывала через громкоговоритель, причем это был не поток невразумительной злобы, а, как показалось Маргарет, нечто вроде длинной лекции. В том, как слушатели сплоченно вскидывали кулаки, приветствуя каждое повышение голоса оратора, чувствовалась целеустремленность, какую Маргарет редко наблюдала на студенческих протестах. Сквозь ровный гул голосов и треск громкоговорителя она различила отдельные слова: «…и поэтому становится порочным, прогнивает насквозь». Голос женщины звучал выразительно и четко, каждое слово было идеально выверено, как торжественная речь в пьесе для ленонга[44]. Маргарет напрягла слух, чтобы услышать больше, но все потонуло в свисте и хоре радостных возгласов.

– Видишь Дина? – спросил Мик, притормаживая и объезжая демонстрантов с краю.

– Нет, – ответила Маргарет. – Конечно, он может быть в толпе, но среди тех ребят, которые стоят у трибуны, его точно нет. Это члены студенческого совета. Давай объедем сзади. Дальше есть еще одни ворота, где никого не будет, и мы сможем оставить машину. Не думаю, что стоит лезть в гущу толпы.

– Согласен. Студенты – самые опасные люди в наши дни.

Маргарет оглянулась на молодую женщину, которая только что закончила свою речь. Спускаясь с трибуны под бурные аплодисменты, она пожимала руку худому длинноволосому парню.

– Она похожа на главную, – сказала Маргарет. – Вот с кем нам нужно поговорить.

Они вышли из машины и зашагали через бадминтонные площадки; гладкий бетон треснул там, где корни деревьев медленно пробивались на поверхность. В конце жаркого сезона раскидистые акации сбрасывали листья, рассыпая свое рыжеватое конфетти по тенистой площадке. На земле валялись и клочки бумаги – сотни листовок с сотнями разных призывов. Студенты раздавали их каждый день, но Маргарет сомневалась, что кто-то их читает; они были втоптаны в грязь и выгорели на солнце добела. Некоторые дорожки, проходившие под стенами аудиторий, были усеяны осколками, а в окнах-жалюзи отсутствовали фрагменты стекол. Не так давно из окна собственного кабинета Маргарет видела, как кто-то из студентов вытащил такой кусок окна и ударил другого по голове. Спокойно подошел к своему противнику сзади, поднял стеклянный прямоугольник и разбил его о чужую макушку. Стекло рассыпалось, как тончайший хрупкий гипс, взорвалось миллионом крошечных осколков, поймавших солнечный свет, искры вспыхнули, точно фейерверки, которые зажигаются на одно волшебное мгновение и внезапно гаснут, оставляя после себя пустоту.

Они слышали скрип стульев по шершавому полу, далекий голос, что-то резко и настоятельно говорящий в микрофон, пение в актовом зале, гитарный перебор, внезапный дружный свист – все это были обычные для университета звуки, и тем не менее здесь царило непривычное спокойствие. Маргарет и Мик направились к кабинету Маргарет, обходя импровизированную баррикаду из столов и стульев с приколотым к ней листком бумаги. ДАЛЬШЕ ТОЛЬКО РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ, – возвещала надпись, выведенная дрожащим почерком; баррикада напоминала детский домик на дереве, свалившийся на землю.

– Странно, – сказала Маргарет, подойдя к двери. – Не могу открыть. Ключ не поворачивается – похоже, замок заклинило.

Мик завозился с ключом, одновременно дергая ручку. Он оперся плечом о дверь, налег на нее всем весом. Маргарет заметила, как сильно он раздался вширь. Он всегда отличался крепким телосложением, даже в юности, но теперь стал по-настоящему тучным. Его руки, впрочем, работали с деликатностью, не соответствовавшей грузности фигуры.

– Кто-то подпортил замок. Не волнуйся, он поддастся, штука очень хлипкая. Да он и не совсем сломан. – Мик потянул дверь на себя и легким поворотом ключа открыл ее.

Стол Маргарет выглядел точно таким же, каким она его оставила три дня назад. Она села в кресло и оглядела груды бумаг и книг: все в порядке. Здесь же она хранила и записки от студентов, и политические листовки. Она инстинктивно потянулась к нижнему правому ящику, прямо под коленом, нашла ключ, спрятанный в тонком выступе на нижней стороне тумбы, и, открыв ящик, с облегчением увидела папку светло-желтого цвета, которая лежала там много лет, с надписью «Чамбули: родство и взаимопонимание в Северной Папуа – Новой Гвинее». Ее паспорт тоже был на прежнем месте, между папкой и стенкой ящика, приоткрытый как раз настолько, чтобы были видны вложенные внутрь долларовые купюры. С тех пор как она в последний раз видела эти вещи, прошло много времени; они казались чужими, ненастоящими, принадлежащими кому-то другому. Она подумала, не взять ли их с собой. Но потом закрыла ящик, снова заперла его и вернула ключ в тайник. Почему-то эти вещи – которые, по сути, представляли собой всего лишь бумаги – казались в большей безопасности именно здесь, где всегда и были. Несмотря на беспорядки, Маргарет доверяла кабинету и университету больше, чем собственному дому.

Стол Дина, однако, был совершенно пуст. На низких полках за ним не было ничего, если не считать извилистую вереницу муравьев, текущих в крошечную трещинку в стене. Маргарет вспомнилась кровать умершего отца в доме престарелых. Она тогда опоздала на полдня, и к тому времени кровать уже выглядела призрачной, лишившейся белья, а с ним и жизни, комнату очистили от содержимого, разложив его по нескольким коробкам. Такая же молчаливая пустота царила и на столе Дина, с трудом верилось, что кто-то работал здесь еще несколько дней назад. Мик порылся в ящиках, но нашел только кусочки веревки и несколько резинок.

– Не-а, никаких зацепок, – сказал он, проводя рукой под столом, – совершенно чисто. Даже никаких вырезок из порножурналов снизу не наклеено. Это вообще нормально, что люди вот так исчезают?

– Студенты часто пропадают без предупреждения. Сегодня они здесь, спорят с тобой о том, хороший ли Брежнев, а на следующий день их уже нет. Иногда их убивают во время беспорядков или сбивает грузовик, иногда они просто сдаются. Чаще всего у них кончаются деньги и им слишком стыдно показываться друзьям, поэтому они исчезают. Но чтобы исчезали преподаватели – это уже необычно. Как правило, есть хоть какие-то намеки. А такой человек, как Дин… он не из тех, кто способен отступить без боя.

– Может быть, намеки и были, а ты их просто не заметила.

– Ты не понимаешь, Мик, – он талантливый. И амбициозный. В чем именно заключаются его амбиции, я не скажу наверняка, но он бы не стал вот так все бросать. Пусть он был не самый приятный человек, но он был умный. У него было будущее. Возможно, его уволили, но, опять же, это не произошло бы так внезапно – и я бы обязательно знала об этом.

– А у кого вообще есть будущее в этой стране? – спросил Мик, когда они вышли из кабинета и направились во двор.

Маргарет не могла понять, шутит он или нет.

– Нам нужно поговорить с членами студенческого совета, – сказала она. – Они должны знать, где Дин, – все они коммунисты кто в большей, кто в меньшей степени, хоть некоторые и не признаются. Я уже запуталась во всех этих фракциях и подозреваю, что они и сами не понимают, что происходит. У них там что-то чудовищное творится: массовые драки, швыряние стульями на заседаниях, угрозы убийством – вот такие культурные студенческие дебаты. Недавно парню из одной исламской группы повесили мертвую кошку на руль велосипеда. Он рассказал мне, что кто-то еще и бросил камень в окно его комнаты, – боже, как он перепугался, бедняга. Похоже, радикально настроенные коммунисты в совете хотели, чтобы он поддержал их в голосовании по какому-то вопросу или пошел с ними на демонстрацию, а он засомневался. Беда в том, что я не знаю, к какому крылу принадлежит Дин. Думаю, он старается держаться вне политики – насколько это сейчас возможно.

Они направились к главным воротам, где по-прежнему толпились протестующие. Оттуда доносилось монотонное скандирование, все повторяли одно и то же слово, и Маргарет послышалось что-то вроде но-со-рог – а возможно, это было чье-то имя. Когда-то она понимала эти незамысловатые шутки, сатирические отсылки к событиям повседневной жизни, но теперь уже не могла уловить смысл происходящего. Она посмотрела на Мика, который спокойно шел рядом, стараясь не забегать вперед и словно ожидая, что дорогу будет показывать она.

– Они так взбудоражены, – сказал он.

– Это всего лишь студенты, – ответила Маргарет, немного успокаиваясь при звуке собственного голоса.

Какая глупость, подумала она. Она боится приближаться к группе студентов с транспарантами и дурацкими полосками ткани на лбу. Она ведь даже узнала некоторых из них – вот тому, который машет палкой, она давала частные уроки английского и учила его говорить «Добрый день, как поживаете?». Он не опасен. Никто из них не опасен. И тем не менее воспоминания о вчерашнем бунте были еще свежи в ее памяти. Белизна ее кожи так выделялась в море смуглых тел, что она впервые в жизни почувствовала себя чужой в этой стране – абсолютно, бесповоротно чужой; полная беспомощность, зависимость от Билла, от других людей, от случая – она снова ощущала все это, и ей было страшно.

Они остановились в узком коридоре за бетонной лестничной клеткой, скрывавшей их от посторонних глаз.

– Хороший материал получится, правда? – сказал Мик, смеясь. – Наконец-то я настоящий иностранный корреспондент в опасной зоне.

– Давай не будем увлекаться. Это тебе не высадка в заливе Свиней[45].

Мик как раз нащупывал в кармане воображаемую сигарету, когда кто-то появился из-за угла и, торопливо пробегая мимо, задел его плечом.

– Извините.

Это была та самая девушка, которую они видели на трибуне. Она поспешила дальше, не оглядываясь. Маргарет узнала в ней члена студенческого совета. Она была уверена, что несколько раз видела, как Дин разговаривал с этой девушкой.

– Мисс, постойте, простите, мисс, – окликнула Маргарет, бросаясь за ней.

Девушка не остановилась и даже не обернулась.

Мик побежал следом и догнал ее через несколько (удивительно быстрых) шагов.

– Прошу прощения. – Он схватил девушку за локоть.

Она инстинктивно вырвалась и посмотрела на него, хмурясь. Глаза у нее были темные и глядели рассеянно, как будто она не понимала, где находится.

– Извините, – сказала она, моргая, – я не слышала вас. Я очень спешу.

– Значит, протест окончен? – спросила Маргарет. – Я думала, он только-только начинается.

Девушка приставила ладонь ко лбу, чтобы защитить глаза от солнца. Тень, упавшая на ее лицо, подчеркивала тонкий нос и изящные скулы. Она моргнула и потерла глаз; какая она хорошенькая, подумала Маргарет.

– Все в порядке? – спросил Мик.

– Да, извините, – сказала она, – просто соринка в глаз попала.

– Значит, вы рано уходите с демонстрации.

– С этой? – Девушка перевела взгляд куда-то в сторону главных ворот. – Я не знаю, насколько это долго. Я произнесла свою речь, и теперь мне нужно срочно заняться другими делами. Извините, но я уже очень опаздываю. – Приподняв брови, словно прося позволения уйти, она указала через плечо в сторону велосипедной стоянки, и Маргарет заметила на ее запястье полоску незагорелой кожи, скрытой от солнца под наручными часами или браслетом. Странно. Хотя Маргарет не могла сказать наверняка, почему это показалось ей необычным.

– Мы просто хотели спросить, – Маргарет старалась говорить твердо, – не знаете ли вы, где Малуддин Саиди. Вы, наверное, называете его просто Дин, как и я. Он мой ассистент. Аспирант. Вы же знаете, о ком я говорю? Он, кажется, входит в студенческий совет.

Девушка кивнула:

– Конечно, я его знаю. Мне жаль сообщать вам, что на Малуддина поступил донос, его подозревают в участии в экстремистских группировках, которые прибегают к насилию для продвижения своих политических взглядов – если можно назвать такие взгляды «политическими». Хотя вообще-то нет, мне не жаль это вам сообщать. Он этого заслуживает. Такие люди просто идиоты, если хотите знать мое мнение.

Маргарет обычно могла без труда определить происхождение человека – откуда он родом, к какому социальному слою принадлежит, – но по речи этой девушки, как ни досадно, толком ничего нельзя было понять, она говорила бегло и почти без акцента. Она напомнила Маргарет юных светских львиц – роскошно одевающихся, получивших образование в Штатах или в Австралии дочерей прослойки индонезийских нуворишей. Но в то же время в ней было что-то от жительницы трущоб: и легкая агрессивность, с которой она произносила согласные, и вызывающая манера разговаривать с людьми, облеченными властью, и то, как нервно она теребила пряди блестящих черных волос, пытаясь казаться спокойной, – все это указывало на ее принадлежность к новому социалистическому движению.

– Вы хотите сказать, что Дина уволили? Вот так просто?

Мысль о том, что его не пускают в собственный кабинет, к книгам и пишущей машинке – всему, что для него важно, что определяет его будущее, – приводила Маргарет в ярость.

– Нет. – Девушка все еще щурилась от света и раздраженно моргала (не из-за соринки, подумала Маргарет, а из-за того, что ей перечат). – Он только отстранен от должности, пока рассматриваются улики. Конечно, мы в совете будем добиваться его скорейшего увольнения. Чем дольше такие, как он, будут иметь хоть какое-то отношение к порядочным членам студенческих движений, тем хуже для всех.

– Вы имеете в виду, тем хуже для вас? – сказала Маргарет. – Полагаю, это вы донесли на Дина?

Девушка приподняла подбородок – чуть-чуть, всего на какой-то миллиметр, это движение никто, кроме Маргарет, и не заметил бы.

– Конечно. Это мой долг. Мы не можем рисковать, когда в наших рядах есть склонный к насилию человек. Чтобы Индонезия двигалась по пути прогресса, нам нужна чистая, благородная революция. Уверена, вы со мной согласны.

– Вы вроде как его подруга. Я видела, как вы разговариваете с ним, смеетесь, веселитесь. Я даже думала, не связывает ли вас нечто большее.

Девушка рассмеялась. Смешок получился неестественным, похожим на фырканье.

– Интересно, почему вы так о нем печетесь. Вы, похоже, настолько озабочены его личной жизнью, что взялись шпионить за ним. Но при этом толком его не знаете, иначе его радикальные взгляды были бы вам известны.

Боже, подумала Маргарет, эта девчонка меня поучает. Она не могла припомнить, когда с ней в последний раз говорили в таком тоне.

– Да, – продолжала девушка, – действительно, как же не вступиться за бедного умного мальчика из кампунга. Он всего лишь хочет окончить аспирантуру и установить в Индонезии новый, справедливый порядок. Изготавливая бомбы. Забирая людей посреди ночи и делая все, чтобы они никогда не вернулись к своим семьям.

Мик откашлялся и от души рассмеялся.

– Маргарет имела в виду не это, правда, Маргарет?

Маргарет не ответила. Она пыталась удержать взгляд девушки, но ее нервировала холодность этих черных зрачков, которые не отрывались от ее лица. Глаза девушки покраснели и слезились из-за соринки, но она перестала моргать – казалось, она хотела доказать, что может не обращать внимания на то, что ей мешает, что может контролировать свои рефлексы. Азиатским женщинам это давалось легко, и обычно Маргарет им в этом не уступала, но теперь у нее ничего не получалось. Она чувствовала, что не может скрыть свое раздражение. Не теряй самообладания, Маргарет Бейтс, не отступай.

– Как вас зовут? – спросила Маргарет, стараясь говорить спокойно.

– Зубейда, – ответила девушка. – Но большинство людей знают меня как Зет. Это прозвище, которое дали мне родители.

Ее ответ был еще спокойнее, чем вопрос Маргарет.

– Ах да, Зет из того знаменитого революционного журнала. Здравствуйте, Зет. Я и не думала, что вы будете выглядеть так невинно. Я ожидала кого-то посуровее.

– Это потому что вы мыслите стереотипами. Извините, я действительно сильно опаздываю. – Зет подняла руку и инстинктивно перевела взгляд на запястье, но часов там не было, и она снова посмотрела на Маргарет. – У меня нет времени на разговоры.

– Зет. Зубейда, – окликнула Маргарет, когда та двинулась дальше, – нам действительно нужна ваша помощь. Вы знаете, где сейчас Дин?

Зет остановилась и наполовину обернулась к ним. Она все еще хмурилась, но ее лицо смягчилось и приобрело озадаченный вид. Она покачала головой, волосы мазнули по щеке, и она вдруг показалась совсем юной.

– Я не знаю, где он. Я бы сказала вам, если бы знала. Я вижу, что он очень важен для вас.

– У вас нет даже предположений? – спросил Мик. – Пожалуйста, попробуйте вспомнить. Он не упоминал о том, куда собирается, каковы его ближайшие планы?

Зет нахмурилась еще больше и покачала головой:

– Нет, извините. Я правда должна идти. Я очень опаздываю. До свидания. – Она сделала несколько быстрых шагов и снова обернулась. – Просто для справки, – добавила она, – у нас с Дином никогда не было таких отношений. У меня нет времени на глупые интрижки.

– Вы молоды, – сказала Маргарет. – У всех молодых людей есть время на глупые интрижки.

– У меня есть дела поважнее любовных похождений, – ответила Зет с легкой улыбкой. Она повернулась и быстро зашагала прочь, а дойдя до конца тенистой дорожки, перешла на бег, поднимая пыль в мутном свете послеполуденного солнца.