Адам проснулся с ощущением, будто не спал вовсе. У него ныли ребра в тех местах, где их отдавили в толпе, и каждый вдох давался с трудом, вызывая тупую боль в правом боку, стихавшую, только если задержать дыхание. Он спал тревожно и без сновидений, а пару раз даже резко просыпался в полуночной темноте, думая, что снова дома, в своей узкой мягкой постели, и вот-вот услышит шлепанье босых ног Карла по линолеуму в соседней комнате, а потом, может быть, Карл выйдет в коридор, чтобы проверить, спит ли Адам. Но дверь не открывалась, и тонкой утешительной полоски света не было. Он осознавал, что лежит в комнате Дина, неловко ворочаясь на ротанговой циновке, которую они расстелили на бетонном полу в качестве кровати. Сам Дин прохрапел всю ночь, адреналин наконец выветрился из него к середине вечера, и он просто рухнул на свою циновку, подложив одну подушку под голову, а другую прижав к животу, свернулся в позу эмбриона и проспал так до самого утра. Всего за несколько минут до этого он сидел, скрестив ноги, на полу, размахивал руками, по-прежнему охваченный возбуждением после дневных волнений, и яростно обрушивался на забывшего свои революционные идеалы Сукарно.

– Мы поддерживали его, а он нас предал, – заявил он, тыча пальцем в Адама, как будто это Адам был виноват во всех бедах Индонезии. – Ты слышал его сегодняшнюю речь – три часа лжи, которую мы покорно глотаем, потому что слишком бедны и невежественны, чтобы ее раскусить. Триста лет мы страдали под голландцами и теперь верим, что все будет лучше, даже это. – Он снова ткнул пальцем в Адама: – Так я тебя спрашиваю, что лучше – быть угнетенным иностранцем или представителем своей расы? Боже, какой же ты идиот, ты даже не понимаешь, о чем я. Давай по-другому: что лучше – страдать из-за того, кого ненавидишь, или из-за того, кого любишь?

Но когда он снова обвиняюще указал на Адама, тот заметил, что веки у Дина набрякли и он часто моргает, пытаясь не засыпать.

– Что лучше? – повторил Дин заплетающимся языком, а потом медленно опустился на циновку.

Это было все равно что наблюдать за редким ночным цветком, пышным и причудливым, который вдруг закрылся и спрятался от мира в самый разгар цветения; Адам остался один, и компанию ему всю долгую ночь составляла только неотступная боль в ребрах. К утру она продолжала его изводить, как и последний коварный вопрос Дина, ответа на который Адам так и не смог найти: что лучше – страдать из-за того, кого ненавидишь, или из-за того, кого любишь?

Адам приподнялся и сел, прислушиваясь к звукам, доносившимся с незнакомой улицы: плач младенцев, глухой лязг металла о металл, визг пилы, врезающейся в дерево, но самым главным было странное отсутствие человеческих голосов. Окно было занавешено простыней, защищавшей комнату от палящего утреннего солнца, проникавший сквозь простыню свет ложился на пол причудливыми кручеными узорами, как будто это были полупрозрачные морские существа, которые извивались, исчезали и появлялись снова при каждом движении ткани. Адам вслушался, пытаясь понять, где Дин, но ничего не услышал. Он не знал, когда Дин ушел, – видимо, еще на рассвете, сразу после утреннего намаза. Адам тогда ненадолго проснулся и увидел, как Дин то встает, то опять опускается на колени плавными, грациозными движениями – невесомо, как во сне. Должно быть, вскоре после этого он и ушел.

Поднявшись, Адам с удовлетворением обнаружил, что ребра болят не так сильно. Он вышел в коридор безмолвного дома. Домовладелица сидела в плетеном кресле и крепко спала, запрокинув голову и приоткрыв рот; тонкая струйка засохшей слюны тянулась от уголка губ к подбородку. Рядом с ней лежала коробка с пуговицами, а на коленях стоял небольшой поднос с мотками ниток. В раскрытых ладонях осталось несколько пуговиц, болтавшихся на нитке. Адам заглянул в коридор в поисках туалета, но там обнаружились только еще одна спальня и крошечная кухня без двери, за которой начиналась узкая пустая улочка посреди скопления домов – не пригород и не трущоба, а скорее что-то между ними, что пыталось казаться пристойным и чистым районом, а выглядело убого и угрожающе. Потребность облегчиться только обострилась, когда Адам осознал, что туалета здесь нет, придется мочиться на улице, в канал или на кучу мусора, как на его глазах с момента его приезда в Джакарту делали другие люди. Всего несколько дней назад он был потрясен бесстыдством и нечистоплотностью местных жителей, но теперь понимал, что дело не в нескромности, а в нужде. Поблизости не было кустов, за которыми он мог бы укрыться, а значит, ему тоже придется унижаться на людях.

На заваленном мусором дворе перед домом он обнаружил Дина и девушку по имени Зубейда, или Зет, которая махала перед самым носом Дина листом бумаги, держа его двумя пальцами, как труп какого-то зверька. Она что-то резко и настойчиво втолковывала Дину, не обращая внимания на его протесты. Заметив Адама, они тут же умолкли.

– Не волнуйся, – немедленно выпалил Дин, – я поговорил с Маргарет. Она знает, что я за тобой присматриваю.

– Привет, Адам, – сказала Зет. – Я слышала, у тебя вчера был насыщенный день. Жаль, что ты так рано от нас ушел. Мог бы что-нибудь узнать о политике.

– Но я хотел остаться, – возразил Адам. – Я не виноват.

Дин разразился веселым смехом:

– Этот парень меня с ума сведет! Ты так говоришь только из-за того, что здесь симпатичная девчонка. Вчера ты сказал мне, что устал и хочешь уйти. Что ни слова не понимаешь из рассуждений этих студентов.

– Но… – начал было Адам.

– А потом, уходя, мы случайно попали в гущу беспорядков, так ведь? Не то чтобы мы пошли и примкнули к какой-то банде отморозков. Правда же, Адам? Зет считает, что мы связались не с теми людьми, и хочет, чтобы мы публично осудили насильственные действия. Но к какому насилию мы были причастны? Ни к какому, верно?

Адам покачал головой. Давление в мочевом пузыре становилось невыносимым.

Зет смотрела на него широко раскрытыми глазами, словно ожидая более подробного ответа. Она мне не верит, подумал он.

– Просто помни, – сказала она, снова поворачиваясь к Дину, – что если ты присоединишься к какой-либо радикальной группировке, будь они сторонниками или противниками Сукарно, то лишишься всей поддержки, которой пользуешься сейчас. Ты не сможешь писать для журнала «Зет», и мы проинформируем университетский совет о твоей незаконной деятельности, а это значит, что ты потеряешь свое место, стипендию и право пользоваться ресурсами университета. Кроме того, ты не сможешь голосовать по любым вопросам студенческой политики.

Адам не мог не восхититься беглостью ее речи и легкостью, с которой она произносила каждое слово. Было ясно, что она рассержена, но тем не менее ей удалось остаться в рамках сдержанного, почти вежливого тона.

Дин сделал было полшага к ней, но резко отвернулся и опустил голову. Его щека нервно дергалась, и некоторое время он молчал. Когда же заговорил, то снова улыбался – яркой, веселой улыбкой, которая показалась Адаму пугающей.

– Так вот чем вы занимаетесь, образованные коммунисты? Выгоняете всех, кто с вами не согласен?

– Не строй из себя жертву. Ты знаешь правила, – спокойно сказала Зет.

– Вы обращаетесь с людьми с такой же жестокостью, как и ваши враги. По правде говоря, я уже не знаю, кто эти враги, – да вы и сами, похоже, не знаете. Люди для вас просто бродячие собаки, безмозглые твари, которыми вы вертите как хотите ради своей идеологии. И знаешь что? Вся ваша жизнь – сплошная идеология, хотя нет, даже не идеология, а голая идея. В ней нет никакой практической цели.

Зет сложила листок, который держала в руках, и сунула его в карман рубашки Дина.

– Не вижу смысла вступать в бесполезный спор. Вот список того, в чем тебя обвиняют. Ты знаешь, что мы всегда верили в ненасильственную агитацию. В истории этой страны и так было слишком много кровопролития.

– «В ненасильственную агитацию», – передразнил Дин, когда Зет отвернулась.

Она направилась к своему велосипеду, прислоненному к куче старых досок и ржавой проволоки.

– Адам, – сказала она, выкатывая велосипед на улицу, – пожалуйста, не поддавайся влиянию человека с ложными представлениями о жизни, который пытается отомстить за какую-то мнимую личную обиду. То, что происходит, касается не его одного, а целой страны. Ты умный парень, это сразу видно. У тебя блестящее будущее, и ты можешь многого добиться. Только тебе решать, что для тебя лучше. Если я тебе понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти – мы встречаемся в одном и том же месте практически каждый день.

– Тупая сучка, – бросил Дин, глядя вслед ее велосипеду. – Не слушай ее.

– Мне нужно в туалет, – сказал Адам.

– Мисс Выскочка – фу-ты ну-ты, какая цаца. Знаешь, чем занимается ее отец? Он директор международной торговой компании «Хати Мас». Спорим, ты никогда о ней не слышал, деревенщина ты бестолковая? Это компания, которая поставляет шурупы и крепежи для таких крупных проектов, как стадион «Сенаян» и Национальный монумент независимости. Она якобы обеспечивает «профессиональную связь» между Индонезией, Японией и Францией – или кто там еще из неоимпериалистов строит нам мосты и больницы. И что же это значит? У них все сотрудники – это девицы-машинистки. Клац-клац-клац у себя в кабинете целый день. Просто сидят и печатают. А где же, спрашивается, гайки, болты и детали? Да это все только прикрытие! И она еще смеет мне указывать. Ей-то хорошо – она может носиться со своим коммунизмом сколько угодно, потому что, если ее вышвырнут из университета, она вернется в свой роскошный дворец в Ментенге. А таким, как мы с тобой, куда деваться?

– Дин, мне нужно в туалет.

– Нам некуда идти. Это все, что у нас есть, Адам, – продолжал Дин, неопределенно махнув рукой куда-то за дом. Адам не знал, указывает ли он в сторону туалета или хочет сказать, что их место здесь. Впрочем, он мог и просто отмахиваться от комара. – Ты такой же, как я, Адам, – ты понимаешь, о чем я. У нас нет дома, куда можно было бы вернуться.

Адам пошел по узкой улочке за дом, не зная, куда придет. Он просто хотел сбежать от звука голоса Дина. Он вздрагивал каждый раз, когда Дин произносил «мы с тобой» или даже просто «мы». Сначала Адам думал, что Дин имеет в виду «мы, индонезийский народ», или «мы, те, кто не правительство», или «мы, те, кто не они», теперь же стало ясно, что «мы» действительно означало все это, но чаще оно означало просто Адама и Дина. Ему не нравилось принадлежать к общности, состоящей из него самого и Дина, который, в свою очередь, принадлежал к какой-то неопределенной группе, объединяющей миллионы полуголых людей на митинге у Дворца, но явно не включающей в себя ни Зет, ни Маргарет, ни Карла. А особенно Адаму не понравилось слышать «У нас нет дома». Эти слова были ему противны, потому что он знал, что это правда.

Он добрался до понтона над стоячей черной водой. В воздухе висел резкий запах аммиака – мочи, впитывающейся в нагретую солнцем гниющую древесину, сквозь эту вонь просачивался густой смрад экскрементов. У ржавого бака стояла молодая женщина, обливаясь водой из миски, сквозь мокрый саронг Адам увидел, что она беременна, и отвел глаза. Непрочные деревянные перегородки почти не обеспечивали уединения. Адам с внезапным ужасом осознал, что должен справлять нужду здесь, в одной из этих полуоткрытых ниш, в нескольких шагах от женщины. Но выбора у него не было, и он ступил на помост, гадая, не проломится ли тот, встал лицом к водной глади. Под ним проплывали островки бурой слизи с клочьями пены. Из-под помоста доносилось шуршание маленьких лапок по илистому берегу, а время от времени эти лапки плюхали по воде. Сквозь щели в досках он разглядел мужчину, сидевшего на корточках в соседней нише, сладкий дым его кретека перебивал вонь канала, и Адам был благодарен ему за это. Он подумал, что, наверное, и сам начнет курить. На другой стороне канала несколько детей пинали плетеный мяч такрау, затрепанные бока мяча неловко вихлялись всякий раз, когда он взлетал в воздух, как фейерверк, который китайские дети запускают на свой лунный Новый год. Китайцев на Пердо было не так уж много, но казалось, что весь остров праздновал вместе с ними. Карл брал Адама с собой в город, где ракеты озаряли ночное небо яркими брызгами цветов, и те зависали в воздухе, падая так медленно, что Адам успевал задержать дыхание и сосчитать до четырех, пяти, шести, прежде чем они начинали растворяться в чернильной тьме. Взрывались хлопушки, звенели цимбалы, пахло благовониями, жареным мясом и даже незнакомой терпкостью мандаринов, привезенных за большие деньги с Явы.

– Ты чего так долго? – спросил Дин, когда Адам вернулся. – Поторопись, мне надо тебя кое-куда отвести.

– Обратно к Маргарет?

– Нет, Маргарет нет дома. Она попросила меня присмотреть за тобой несколько дней.

– Но мне нужна чистая одежда, – запротестовал Адам. – Почему мы не можем вернуться и подождать ее там? Я хочу домой.

Дин подошел к нему и театрально принюхался.

– Нормально от тебя пахнет. И ты сказал домой? Дом Маргарет не твой дом. Пердо не твой дом, пока ты делишь его с тем белым человеком. Вот твой дом, – он повел руками в воздухе, рисуя над головой большой полукруг, – революционная Республика Индонезия. И ты станешь одним из ее новых героев, настоящим революционером, как я.

– Как ты? – переспросил Адам. – Я?

У него снова начали болеть ребра – неприятно дергало весь бок при каждом вдохе. Он устал и не хотел быть революционером. Все, чего он хотел, – вернуться домой, где бы этот дом ни был.

– Да, – ответил Дин, понизив голос, словно собирался раскрыть какую-то тайну. Его лицо, прежде хмурое, смягчилось улыбкой. Он обнял Адама за плечи и повел обратно в дом. – Я позабочусь о тебе, не волнуйся. Я знаю, ты растерян, но поверь мне: все будет хорошо. Да, это трудно, но ты должен попытаться и поверить в меня.

Адаму хотелось, чтобы боль в грудной клетке прошла. Из-за нее он вдруг ощутил слабость, на глаза навернулись слезы, голова закружилась. Ему показалось, что он слышит треск помех, нечеткий гул, прерываемый тихими голосами, взмывающее вверх колоратурное сопрано, новости, да здравствует прогресс, гордость за нашу нацию. Его подташнивало, ноги внезапно подкосились. Звуки витали где-то на краю сознания. Он не понимал, что с ним происходит. Он оперся на жилистого, на удивление крепкого Дина, пока они шли обратно к дому.

– Эй, эй, – сказал Дин, – какой-то ты бледный. Тебе нужно присесть на минутку. Сегодня очень жарко. Ты, наверное, еще и с голоду умираешь. Давай сходим в Глодок и возьмем китайской еды?

Адам слабо кивнул. Гудение радио вернулось, но теперь оно звучало уже спокойнее и четче. На сей раз Адам знал, что это звуки его жизни с Карлом. Он вспомнил патриотические песни, которые пел из приемника детский хор: Земля, напоенная кровью моей, – с нее мне вовек не сойти. Вспомнил музыку, звучавшую в гостиной, и фальшивые попытки Карла подпевать. Вспомнил День независимости – небольшое застолье, которое каждый год устраивали в деревне, красно-белые флаги, свисающие с карнизов, а в конце дня – подарок от Карла.

Вчера был его день рождения, вдруг сообразил Адам и почувствовал пустоту в груди. Он страдал из-за того, кого любил. Возможно, если бы он ненавидел Карла, ему было бы легче. Он подумал, не рассказать ли Дину о своем дне рождения, но в итоге, сам не зная почему, решил промолчать.

– А потом, когда тебе станет лучше, – продолжал Дин все таким же тихим, почти ласковым голосом, – я покажу тебе, как стать настоящим революционером.