Картины у него в лучшем случае наивные, подумала Маргарет, пытаясь проглотить смешок, но получился только сдавленный кашель.

– Ш-ш-ш. – Карл поднес палец к губам и нахмурился, глядя на нее с наигранной суровостью. Им показывали дом известного художника, экстравагантного немца, имевшего слабость, как выразилась мать Маргарет, «к попугаям и к мальчикам».

– А это, как ни стыдно признаться, моя скромная попытка передать дух Бали. – Художник указал на картину гуашью с неизбежными рисовыми террасами, на которые взирал благодушный демон. – Но, увы, я не знаю, удастся ли мне когда-нибудь добиться того, к чему я стремлюсь.

В его тоне не было ни тени сомнения в своем успехе, ни смирения.

– Вальтер, – сказала Маргарет, – покажите Карлу что-нибудь более пикантное. Мама говорит, у вас есть невероятно фривольные картины с купающимися в реке мужчинами и женщинами.

Хозяин поднял бровь и улыбнулся.

– У меня много очень чувственных картин, это правда, но ни одна из них не принадлежит моей кисти. Я бы предпочел показать вам свои собственные работы, а кроме того, вы слишком нежны и невинны для подобного.

– Я не нежная, – запротестовала Маргарет.

– Вы нет, но ваш новый друг – да, – сказал Вальтер, изящно поводя рукой перед лицом Карла, прежде чем продолжить: – Это, мои юные друзья, одна из моих ранних работ. Написана еще в Германии. Возможно, вам это понравится, дорогой, ведь вы родом из страны, богатой сельскими традициями.

– Да, это очень… захватывающе. – Карл подошел ближе, изображая интерес.

Маргарет кашлянула и перевела взгляд за веранду, на гряду пальм по другую сторону долины. Она знала, что если посмотрит на Карла, то расхохочется.

– Маргарет, в самом деле, только глянь, – сказал Карл, беря ее за руку и подводя к небольшому полотну маслом без рамы, изображавшему погруженный в темноту фермерский дом, поля вокруг которого были озарены желтым лунным светом. На полях паслись искореженные, тощие черно-белые коровы, а над этой сюрреалистической идиллией парили в ночном небе молодые жених и невеста.

Маргарет хихикнула.

– Как причудливо, – сказала она, быстро справившись с собой.

– Эта небольшая работа, – начал Вальтер, – полна моих противоречивых чувств по отношению к родине. Ностальгия, отчаянная тоска, страх, отвращение к себе и мрак – вот что заключено в этом крошечном произведении. Я не осознавал этого, когда писал картину много лет назад. Когда человек молод, – он приподнял бровь и повернулся к Маргарет, – он не видит таких вещей. Но сейчас, на склоне жизни, я могу в полной мере оценить все счастье и все отчаяние, которыми были окрашены мои годы. – Он махнул рукой в сторону холста, словно в подтверждение своих слов.

Как только они вышли, Маргарет разразилась истерическим хохотом. Все тело у нее содрогалось от возможности наконец-то отсмеяться вволю, на глазах выступили горячие слезы. Карл обнял ее за плечи, и она чувствовала его успокаивающее тепло, пока он и сам безудержно трясся от смеха.

– Взгляните на эту petit tableau[36], – сказал он, имитируя томно растянутые гласные Вальтера.

Маргарет открыла было рот, но не смогла связать слова в предложение. Вытирая глаза, она подумала: вот оно, счастье. Перед ней простиралась вся жизнь, целая вечность, которую предстояло наполнить такой же безумной, пьянящей радостью. Ей казалось, что в прохладный пасмурный день тучи разошлись и солнце осветило маленький клочок земли, на котором существовала она и только она. Она недоумевала, как ей удалось прожить целых пятнадцать лет, ни разу не испытав такого головокружительного удовольствия.

Они добрались до того места на хребте, где ряды деревьев редели и открывался вид на долину.

– Давай передохнем минутку? – спросил Карл, садясь на траву.

Дождя давно не было, и трава уже выглядела сухой, с бурыми проплешинами.

– Знаешь, я никогда раньше не сидела на траве в Ост-Индии, – сказала Маргарет, усаживаясь рядом с ним в позе полулотоса. – Странно, ощущается очень по-европейски.

– Никогда? – переспросил он, мягко проводя ладонью по траве, словно наслаждаясь текстурой роскошного ковра.

Она покачала головой.

– Это не так уж и удивительно. В смысле, в Азии в траве водятся жуки, змеи и все такое. Она, как ты понимаешь, не настолько располагает к отдыху, как европейская трава, – хотя не то чтобы я знала, на что похожа европейская трава. Думаю, мне бы понравилась Европа – красивые зеленые луга с нежными цветами и леса, где нет зверей, стремящихся тебя сожрать. И прекрасные чистые города с канализацией – в общем, в Париже должно быть здорово.

Карл посмотрел на долину, и хотя улыбка еще не сошла с его лица, глаза стали пустыми.

– Мне нравится сидеть на траве. Или на песке, как местные.

Земля перед ними резко обрывалась, крутой берег, поросший бархатно-зеленым кустарником, спускался к реке. Маргарет видела, что в ее серебристой голубизне купаются дети; там, где река образовывала глубокие заводи, вода была спокойной и темной, почти черной, и в ней отражались легкие облачка на ясном небе.

– Когда я сижу вот так на траве, – сказал Карл, – то почти вспоминаю свое детство на Буру. Почти. Я притворяюсь, что могу вспомнить. Но на самом деле не могу.

Маргарет посмотрела на него и накрыла его руку своей. Он продолжал наблюдать за детьми, плескавшимися в слабом течении на мелководье. Он не моргал, и пустота в его взгляде вызывала у Маргарет потребность что-то сделать, чтобы заполнить эту пустоту и снова заставить его глаза сиять.

– Совсем ничего не можешь вспомнить? – спросила она. – Я могу. Я помню, что случилось со мной, когда мне было два года.

Она рассмеялась, но он не ответил.

– Я помню свою бабу́[37], – сказал он наконец. – Ни лица, ни глаз, ни носа, никаких черт – просто помню, как она была со мной, а потом вдруг исчезла. Помню, как кричал отец и как плакала мать. Помню дом, в котором всегда было очень тихо, если не считать истерик отца и всхлипов матери. Но лучше всего – мою бабу. Я помню ее, потому что скучал по ней после возвращения в Голландию. Я спрашивал о ней, когда мы уже долго жили в Гааге, спрашивал, когда бабу вернется, но никто не отвечал. Знаешь, она ведь была бабу в полном смысле слова – она меня выкормила. У моей матери не было молока. Когда мы уехали в Голландию, всякий раз, стоило мне заболеть, – а это случалось часто – она говорила: «Ты такой слабенький, потому что тебя кормила эта женщина».

– Это ужасно. – Маргарет заметила, что Карл не делал попыток убрать руку. – Неужели ты так часто болел?

– Постоянно. Я ненавидел Гаагу. Ненавидел этот дом. Вот его-то я хорошо помню. Там были очень низкие потолки с выкрашенными в черный цвет балками, и на них образовывалась паутина, шелковистые комочки пуха, которые всегда хотелось потрогать. В моей комнате на самом верхнем этаже было маленькое окошко. Часть обзора закрывал скат крыши, и зимой, когда на черепицу ложился снег, я видел только мутную белую пелену, а вдалеке – серое небо. Я лежал в постели, натянув одеяло до самого носа, и его шерстяной край кололся. К шерсти я так и не смог привыкнуть. Чувствовал, как в грудь проникает холод, и понимал, что заболеваю. Наверное, к тому времени я уже забыл Буру, но мое тело – нет. Оно всегда тосковало по теплу. Когда другие дети надевали шапки и варежки и шли кататься на коньках, я понимал, что не такой, как они, что я чужой. На уроках истории всякий раз, когда учитель говорил: «Мы их завоевали» или «Мы принесли им цивилизацию», я не сразу осознавал, кто такие мы и кто они. Странно, да? В те холодные дни я часто представлял себя ребенком на Буру или где-нибудь еще в Ост-Индии – хотя бы вот здесь. Я рисовал в голове картины. Как играю на солнце, купаюсь – да, вот что еще я помню с Буру: море. Как играю с местными детьми, как между пальцами забивается песок. И это меня утешало. Потому что я тихонько мечтал, что однажды туда вернусь. Когда, я не знал, но по-детски наивно думал, что это может случиться в любой момент – и вот я снова окажусь ребенком в Ост-Индии. Но потом, конечно…

Он улыбнулся хрупкой и эфемерной, как бабочка, улыбкой – такой хрупкой, что Маргарет испугалась, как бы не раздавить ее. Она протянула руку и легонько коснулась его щеки тыльной стороной ладони, ощущая мягкость кожи. Вот бы ее пальцы не были такими костлявыми, вот бы у нее были не узловатые суставы, а изящные и гибкие пальчики балийских танцовщиц. Он накрыл ее руку своей, нежно зажав ее между щекой и ладонью, и держал так несколько секунд, минуту, целую вечность. А потом склонил голову ей на плечо. Она больше не видела его лица, но чувствовала запах волос – сладкий молочный аромат.

– Но что потом? – спросила она.

– Что?

– Ты сказал: «Но потом…» – и не закончил фразу.

Она начала гладить его по волосам, легонько проводя пальцами по длинным шелковистым прядям.

– Я не знал, как выразить то, о чем я думал.

– Ты хотел сказать: но потом мы вырастаем и понимаем, что детство больше не вернется. Так? – Она ощутила едва заметное движение его головы, слабый кивок. – Быть взрослой не так уж и плохо. Хотела бы я быть взрослой. Ну, официально.

– Вы уже очень взрослая, юная леди.

– Не уверена, что у меня вообще было детство. Сколько себя помню, я всегда была такая. То есть взрослая.

Он поднял голову и посмотрел на нее. Темнота в его глазах рассеялась.

– Есть кое-что еще, – сказал он, помедлив, словно ожидая ее одобрения, прежде чем продолжить. Опустил взгляд и снова принялся чертить ладонью маленькие круги на сухой траве.

Маргарет молчала. Его лоб был так близко, что она могла бы наклониться и поцеловать его прямо в тонкую складку между бровями.

– Я еще кое-что выдумывал. Вот что: когда я представлял, что отличаюсь от других голландских детей, это было не просто потому, что я раньше жил в другом месте. Я верил – убеждал себя, – что действительно не такой, как они. Что я не голландец. Тсс. Молчи, – он протянул руку и приложил палец к ее губам, палец был прохладным и жестким, – дай договорить, иначе я больше не смогу ни с кем этим поделиться. Я привык говорить себе, что я голландец лишь отчасти, что бабу и есть моя настоящая мать. Глупость, да? Но лет в шесть или семь это не казалось глупостью. Я в это верил, и мне становилось легче. Однажды у отца было очень хорошее настроение, уж не знаю почему. Мы тогда ели блинчики с яблоками. Он сказал: «В молодости в Ост-Индии я больше всего скучал именно по домашним блинчикам, никто из моих бабу так и не научился правильно их готовить». И моя мать ответила: «Ну, последняя бабу у тебя многому научилась». Теперь-то я понимаю, что это, скорее всего, ничего не значило, совсем ничего, но в тот день я воспринял ее слова как доказательство, что моя бабу на самом деле и есть моя мать. И чем старше я становился, тем больше эта история обрастала подробностями. Я воображал, как мой отец плывет с Буру в Батавию в поисках жены-европейки, но влюбляется в местную девушку и увозит ее на Буру. Потом он едет в Голландию в отпуск и там знакомится с моей матерью, но когда они возвращаются на Буру, то обнаруживают, что бабу беременна – мной. Самое смешное, что чем больше я думал об этом, тем реальнее все становилось. Иногда мальчишки в школе дразнились, что я индо, – в смысле, европейско-азиатского происхождения. Смотри. – Он приложил ее руку к своей так, что их предплечья соприкоснулись от локтя до запястья. – Видишь? Ты белокожая, я по сравнению с тобой гораздо смуглее.

Маргарет, честно говоря, не видела никакой разницы, но все равно кивнула. Он рассмеялся и ущипнул ее за щеку.

– Я же говорил тебе, что это глупо. Вряд ли у тебя когда-нибудь были детские фантазии.

Она покачала головой:

– Не помню ничего такого. Я и правда скучная. Я же сказала, детство прошло мимо меня.

Они поднялись и зашагали дальше. Пятнистые тени деревьев рисовали на лице Карла замысловатые узоры.

– Я никогда никому не рассказывал того, что рассказал тебе, и не думаю, что расскажу кому-нибудь другому. Вряд ли возникнет такая необходимость.

Маргарет пожала плечами и пихнула его в бок:

– Да ни у кого больше и не хватит терпения с тобой общаться.

– В том-то и дело. Ты… Не знаю, но ты словно понимаешь меня. Мы похожи, тебе не кажется? Раньше я думал, что совсем один в этом мире, но, может быть, это не так.

– Хочешь сказать, что наконец нашел кого-то такого же чудаковатого, как ты сам?

Карл рассмеялся.

– Как думаешь, стоит мне жениться на местной женщине и завести кучу детей? Я хочу ребенка-индонезийца. Мальчика. Он будет моим вторым «я», только лучше и счастливее, – всем тем, кем я мог бы стать, но не стал. Мы будем жить в доме на берегу моря, таком же, как в моем детстве на Буру, но на этот раз там не будет печали, будут только смех и подарки.

– Думаю, это очень, очень плохая идея, – рассмеялась Маргарет и взяла его под руку.

Тропинка начала спускаться вниз, изгибаясь и уводя их обратно в сторону деревни. По обе стороны от нее росли гвоздичные деревья, а в поле паслась упитанная корова, которая смотрела на Маргарет большими блестящими глазами. Вдали показались дома на окраине деревни, примостившиеся на дальнем склоне холма и наполовину скрытые зеленью. Солнце стояло еще высоко, и его отражение на поверхности реки время от времени вспыхивало крошечными искорками.

– Я никогда не представлял, что могу быть так счастлив, – сказал Карл.

=♦=♦=♦=

Джохан, подожди. Не отпускай меня.

Они зашли в бар. В конце узкого коридора, подальше от уличного шума, была еще одна дверь, а на двери висел плакат с изображением молодой женщины в мокрой футболке. «Попробуй на вкус американский „Винстон“», – призывал плакат. Было темно, коридор освещала одинокая лампа дневного света, которая все время мигала, и Джохан не мог разобрать, китаянка эта девушка, малайка или метиска. Возможно, она была уроженкой Запада и только притворялась азиаткой. В последнее время такое встречалось часто.

Комната оказалась небольшой, но людей в ней было много, и серебристая завеса сигаретного дыма не давала разглядеть лица; даже проморгавшись, Джохан не мог различить, кто есть кто. Ему казалось, что он кого-то узнает – там знакомое лицо, тут длинные волосы, здесь сверкающие бусины на сумочке, которую он вроде бы видел раньше, а может быть, и нет.

Джохан, подожди, не торопись, – прошептала Фара. Она крепко сжимала его руку и держалась очень близко, так близко, что он чувствовал неверное тепло ее тела, прижимавшегося к нему, и колено, то и дело касающееся его бедра. – Не отпускай меня, пожалуйста, не оставляй меня одну.

Не волнуйся, я рядом.

Зазвучала музыка, что-то жизнерадостное и духовое, сначала труба или саксофон, потом жестяные барабаны и кастаньеты.

Только не этот сраный «Мамбо-рок», – сказал Боб, когда они устроились в темной нише, где их не было видно.

Одна за другой зажглись лампы, и болтовня гостей перешла в шумные приветственные вопли. Раздались аплодисменты, некоторые мужчины засвистели. Ни занавеса, ни тщательно продуманного вступления – просто несколько девушек внезапно возникли на сцене в пелене дыма, двигая бедрами не в такт музыке, как будто это для них впервые и они не знают, что делать. На них были только трусики, украшенные тонкими нитями золотистых бусин, и когда они трясли бедрами, бусины посверкивали в голубом тумане. Их белые, как пудра, обнаженные тела покрывал тонкий слой пота, на вид какой-то вязкий – Джохану подумалось, что на ощупь он должен быть холодным и почти твердым. Соски девушек прикрывали серебряные звездочки, в резком свете прожекторов казавшиеся почти настоящими звездами, мерцающими сквозь облака. Джохан вспомнил Рождество, которое они праздновали в приюте всего однажды, за год до того, как его забрали. Тогда к ним приехали иностранцы и привезли подарки для всех детей: старые игрушечные машинки, одежду и леденцы в пестрых целлофановых обертках. Джохану подарили шар с искусственным снегом и миниатюрной Эйфелевой башней. У подножия башни в снегу играли крошечные человечки – видимо, дети, – и когда он перевернул шар, дети так и остались приклеенными к своим местам. А если перевернуть шар еще раз, на них начинал падать снег, и снежинки, порхая, опускались к ногам неподвижных фигурок. Адам часами рассматривал этот миниатюрный мирок, крутя шар туда-сюда. Он поставил его на подоконник и любовался тем, как солнечные лучи, преломляясь в стекле, окрашивают детей во все цвета радуги. «Не глупи, – говорил Джохан, смеясь, – не бывает снега и солнца одновременно». Но Адама это не смущало. «Как ты думаешь, мы когда-нибудь увидим снег?» – спрашивал он, и Джохан отвечал: «Вряд ли, ты же боишься холода».

Потом иностранцы, которые привезли подарки, разыграли представление о рождении младенца Иисуса. Они нарядились пастухами и ослами, выбрали одного из приютских грудничков на роль Иисуса и завернули его в пеленки. Над ними с потолка в сырых пятнах плесени свисала самодельная серебряная звезда, и если долго смотреть на нее, можно было почти поверить, что смотришь в ночное небо. «А что будет с младенцем?» – спросил Адам. «Он умрет, чтобы спасти человечество от греха, – ответил один из иностранцев. – Грешить – значит делать что-то плохое, неправильное. Мы все грешники, и ты, и я». И Адам так расстроился после этого, что совсем притих. Сидел и смотрел в окно на поля, которые в тот год были сухими и бесплодными, покрытыми шрамами пепла от пожаров. Джохан дал ему снежный шар в качестве утешения. И Адам сказал: «Мы сироты, потому что грешники, да? Поэтому мы одни, и никакие родители нас не заберут». – «Нет, – ответил Джохан, – нет, ты ничего плохого не сделал. Не волнуйся, ты не один. Я рядом».

Джохан, эй, перестань пялиться. – Фара сильно сжала его руку. – Да что же ты пялишься? Эй? Ты ужасен. Это же отвратительно. Можно мы уйдем? Ну пожалуйста. Я не хочу здесь оставаться.

Но самое главное еще даже не началось, – сказал Боб. – Ох ты ж, погодите, вот и она.

Музыка внезапно сменилась на ча-ча-ча, и несколько мужчин в зале вскочили и засвистели. Аплодисменты стали громче, кто-то хлопал ладонями по столу. Джохан едва слышал за шумом музыку. Девушки поспешили за кулисы, толкая друг друга, и все лампы погасли, кроме одной, направленной на высокий деревянный табурет. На сцену вышла женщина, одетая так же, как и девушки, но руки она держала скрещенными на груди, образуя букву W и изящно касаясь пальцами шеи, так что верхняя половина ее тела была прикрыта. Она повернулась к толпе спиной, глянула через плечо и игриво улыбнулась. Потом медленно развела руки в стороны. У нее была обвисшая кожа на предплечьях и пышные бедра. Из-за кулис вышли двое мужчин в дешевых смокингах, держа питона в черно-золотых ромбах. Они набросили змею на плечи и грудь женщины, и та снова повернулась лицом к зрителям. Питон лениво обвился вокруг ее груди и заскользил хвостом вниз, стремясь забраться между ее бедер, пока она не остановила его рукой. Под улюлюканье и аплодисменты она запрокинула голову, закрыла глаза, потерлась щекой о гладкую и холодную змеиную кожу и выпятила грудь в притворном экстазе.

Это мерзко, – сказала Фара. – Я ухожу, Джохан. Мне все равно, пойдешь ты со мной или нет.

Женщина на сцене боролась с питоном, и ее лицо исказилось не то от боли, не то от наслаждения, когда толстые кольца змеи стиснули ее тело. Джохан не знал, притворяется она или ей действительно больно. Он пробирался сквозь толпу, сквозь какофонию свиста и хлопков, сопровождавших каждое нарочито преувеличенное движение на сцене. Он не оглядывался.

Фара стояла у машины. Она быстро отвернулась, увидев, что он выходит, и стала смотреть на улицу, на ряды фонарей, освещавших ночной город.

Не сердись. – Он взял ее за руку. – Это просто развлечение.

Она сжала кулак, и он держал ее крепко стиснутую ладонь, пока не почувствовал, что ее пальцы расслабились.

Надеюсь, нас здесь никто не видел, – сказала она, все еще глядя в сторону. – Иначе это был бы такой позор. Мама с папой со стыда бы сгорели.

Папа наверняка где-то тут, мы просто недостаточно внимательно смотрели.

Она прожгла его свирепым взглядом сощуренных глаз, и он почувствовал, как ее рука снова напряглась и выскользнула из его.

Да что с тобой? У тебя такая хорошая семья, а ты вечно злишься. Почему? Просто объясни мне – почему?

Я не знаю, не знаю. – Он потянулся было к ней, но она снова отпрянула. – Прости, Фара, просто у меня такое ощущение, что мне некуда идти. Когда я думаю о том, что ждет впереди, я вижу только множество пустых лет. Не смотри на меня как на сумасшедшего. Ты понимаешь, что я имею в виду. У меня ничего не осталось, Фара. Иногда я… иногда я просто хочу, чтобы все это кончилось.

Тебе ничего не осталось? Да как ты можешь? Ты не видишь, как сильно мама тебя любит? Больше, чем нас с Бобом вместе взятых, а ты ведешь себя как какой-то, какой-то… я не знаю кто. Да, ты сирота, но и что с того? Подумай, что могло бы с тобой случиться, если бы ты не попал к нам. Ты мог бы стать беспризорником или умереть… бог знает, что происходит со всеми этими сиротами.

На этот раз отвернулся он. Фонари, освещавшие широкий проспект перед ними, казались слишком яркими. Проносившиеся мимо машины только добавляли света, стирая ночную тьму. Ему хотелось, чтобы в городе было темнее, чтобы света не было вообще.

Фара прислонилась к машине, глядя в сторону. Он думал, что она прикоснется к нему, но она не стала.

Прости. Я не хотела напоминать тебе о брате.

Он не ответил.

Ты знаешь, что говорит мама, – продолжала Фара, – нам нельзя это обсуждать. Но я хочу знать, Джохан. Расскажи мне о своем брате, я хочу понять. Ох, абанг[38], не расстраивайся так. Что случилось? Просто скажи мне. Тебе станет легче. Не плачь. Не плачь.

Джохан начал было говорить, но вдруг почувствовал, что задыхается.

Я не виноват, – сказал он. – Не виноват. Я не знал.

В чем не виноват, Джохан? Пожалуйста, расскажи мне.

Но он больше не мог произнести ни слова. Воспоминания были слишком тяжелы.

Она обняла его обеими руками и притянула к себе. Он почувствовал слабый аромат кокосового масла, исходивший от ее волос.