Ну вот теперь все, подумала Маргарет. Мне конец. Я пропала. Она чувствовала, как машину сотрясает жестокая дрожь, как она дергается, не двигаясь с места, – люди бежали прямо по ней, запрыгивали на багажник, взбирались на крышу, соскальзывали на капот и соскакивали на дорогу. Грохот стоял чудовищный. Словно машина попала под обвал и ее погребла под собой каменная лавина, угрожая увлечь в пропасть. Маргарет подняла глаза и увидела, как босые ступни и резиновые подошвы дешевых кроссовок струятся по ветровому стеклу потоком тусклых красок, застилая свет и превращая день в сумерки. Я пропала. Забавно, что ей вдруг вспомнилась эта строчка из романа, который она читала давным-давно. Это была история о девушке, которая безумно влюбилась в двадцатилетнего испанца, матадора (или это она сама себе навоображала?), и настолько потеряла голову от любви, что готова была отдать всю себя без остатка этому красивому юноше. Больше из романа Маргарет ничего не помнила. У нее осталось только чувство легкого презрения, насмешливого превосходства: как можно так опрометчиво влюбиться в человека, которого даже не знаешь, и превратиться в безвольную куклу? Влюбляться или нет – это выбор, и если ты влюбляешься настолько сильно, значит, ты этого хочешь, хочешь утратить рассудок и контроль над собой. Хочешь утратить свою независимость и себя как личность. Героиня романа поступила именно так. Она знала, что теряет самоуважение, что от нее осталась жалкая тень. «Я пропала», – сказала она. Как будто она была обречена, и все из-за обстоятельств, на которые не могла повлиять. Это так разозлило Маргарет, что она дочитывала вполглаза, не особенно вникая в сюжет. Странно, что она вспомнила об этом именно сейчас, оказавшись в гуще давки. Теперь это она сама «пропала», но, в отличие от той девушки, пропала на самом деле, и все из-за обстоятельств, на которые она не может повлиять. И, в отличие от той девушки, она умрет, так и не узнав, каково это – влюбиться настолько всепоглощающе, чтобы потерять себя.

Билл молчал. Он сидел, положив руки на руль, и смотрел прямо перед собой на реку тел, то огибающую их, то текущую поверх. Маргарет видела капельки пота, темневшие на его рубашке, похожие на отметки глубоких вод на океанических картах, но выглядел он очень спокойным, лишь едва заметная складка пролегла между бровей, как будто они попали в самый обычный затор. Мотор «бьюика» работал, время от времени взвывая особенно яростно, и тогда его скрежещущий рык перекрывал топот ног. Конечно, Билл делает это специально, думала Маргарет, он тоже напуган. В машине было очень жарко. Окна плотно закрыты, двери заперты. Из потока тел время от времени выныривало лицо, кто-то прижимался носом к окну со стороны Маргарет или с громким стуком бросался на лобовое стекло, хлопая по нему ладонями, улюлюкая, визжа и тараща налитые кровью глаза, словно видение из жутких снов, а потом снова исчезал в бурлящем потоке так же бесследно, как и ночной кошмар. Какой-то парень остановился у окна Маргарет. Она видела, что ему лет двадцать, от силы двадцать два, хотя лицо испещряли морщины, шрамы и пятна. Она не могла прочесть его выражение – это была не агрессия, не ненависть, не вожделение, не какая бы то ни было понятная эмоция, а просто пустота, которая могла означать как все вышеперечисленное, так и ничего из этого. Именно пустота и пугала Маргарет, потому что в его лице не за что было зацепиться. Желтоватые белки глаз пересекали тонкие прожилки, вместо зубов – темные пеньки. Он открыл рот и выкрикнул какое-то слово, похожее на БА-А-А-А-А-А-А, и казалось, что этот протяжный вопль длится целую минуту, а может, больше, и даже через окно Маргарет ощущала хриплость его голоса – не просто звук, а нечто осязаемое, от чего у нее зашевелились волосы на затылке.

– Не смотри, – сказал Билл, – не смотри на него. Не поворачивай голову. Смотри прямо перед собой.

Она перевела глаза на град ног на лобовом стекле, но ничего не могла с собой поделать и снова повернулась, чтобы посмотреть на лицо рядом с собой, на красно-белую бандану и покрытый налетом розовый язык. Молодой человек распахнул рубашку, чтобы показать что-то на своей костлявой грудине. На его коже был вырезан ножом неровный крест, порез не успел полностью затянуться, яркие влажные пятна крови виднелись в тех местах, где края креста доходили до ключиц. Он взмахнул своим мачете, провел им поперек груди жестом, который Маргарет не поняла, и ей снова подумалось: я пропала. Но потом, после еще одного БА-А-А (на этот раз более короткого), его снесло потоком людей. Сама не зная почему, Маргарет вдруг вспомнила об Адаме, мальчике не младше тех, кто сейчас бесчинствовал на улицах. Она представила, как он спит у нее дома в безмятежном неведении, и порадовалась, что он не видит происходящего.

Билл потянулся к бардачку и вытащил пистолет. Прямо как в кино, в ужасно глупом фильме, в котором Маргарет не посчастливилось играть одну из второстепенных ролей. Она и не представляла, что люди действительно хранят в бардачках оружие.

– Что ты делаешь? – спросила она. – Это законно?

– Конечно, – сказал Билл. – Не волнуйся, он нам не понадобится. Это просто… предусмотрительность.

Он держал пистолет цепко, уверенно, и у Маргарет возникло впечатление, что держит он его не в первый раз. Она почувствовала, что успокаивается, и возненавидела себя за это: неужели ей правда нравится находиться под защитой мужчины с пистолетом? Это Билл виноват, что они влипли в эту передрягу. Нет, нет, нет, виновата она сама. Сегодняшний день – всего лишь очередная серия плохой комедии положений, в которую превратилась ее жизнь. Уж не наступит ли сейчас долгожданный финал этого восхитительного фарса?

Проснулась Маргарет очень рано, без мучительной усталости, которая преследовала ее в предыдущие дни и недели. Боль в шее прошла, плечи не ломило, суставы не ныли. Давно уже она так не любовалась джакартскими утренними сумерками – синими, таинственными, полными неясных обещаний. Она вспомнила, как впервые приехала сюда после стольких зим, проведенных в Штатах и в Европе, и какую легкость почувствовала, освободившись от тяжести шерстяной одежды. По пути из Роттердама она раздала свои зимние вещи всем желающим, с саржевым пальто распростилась первым, сразу после Адена, с радостью пожертвовав его ливанке с пятью детьми, а еще три свитера во время путешествия через Индийский океан перешли к индонезийским членам экипажа. К моменту прибытия в Джакарту ее чемодан практически опустел. Она купила несколько блузок из тонкого хлопка, сшитых по местной моде и напомнивших ей одежду из детства – дешевую, практичную и не особенно элегантную.

Именно с этим чувством Маргарет и проснулась – с чувством новизны и грядущих перемен, хотя и не знала, что повлекут за собой эти перемены; с ощущением безграничных возможностей, которое, как ей казалось, давно осталось в прошлом. Предрассветный воздух был прохладным, и руки Маргарет покрылись гусиной кожей, когда она стояла во дворе и пила крепкий, густой черный кофе. Оделась она понаряднее: юбка (о чем теперь жалела) и блузка более-менее в тон. Осмотрев себя в зеркале, она даже задумалась, не подкраситься ли немного, но старая губная помада, извлеченная из глубины ящика, потрескалась, как пересохшее русло реки. Ничего страшного, подумала Маргарет, расчесывая волосы, она и так выглядит очень даже неплохо, даже глаза в кои-то веки не припухшие. Перед уходом она заглянула к Адаму и обнаружила, что он крепко спит, закинув одну руку на лоб ладонью наружу, словно прикрывая глаза от яркого света. Его голова была слегка повернута набок, будто он прятался от невидимого солнца, а челюсть то и дело подергивалась, но сам он лежал совершенно неподвижно. Тонкая простыня сползла и сбилась под ним комом, и Маргарет осторожно высвободила ее и укрыла его до груди. На столе в кухне она оставила записку: «Никуда не уходи и жди».

По пути на встречу с Биллом она миновала компании людей, которые делали гимнастику: прыжки «звездочкой», растяжки, приседания, выпады и блоки, имитирующие рукопашный бой. Группа женщин бодро маршировала по улице, почти обгоняя уже сбивающийся в пробку транспорт. Они были одеты в стандартную форму добровольцев – мешковатые рубашки цвета хаки, застегнутые на все пуговицы, строгие мужские брюки – и шли, вскинув подбородки, словно бросали вызов таящемуся повсюду невидимому врагу. Так в День независимости было всегда. Создавалось впечатление, что каждая вторая машина на дороге – это автобус, выделенный для студентов и жителей отдаленных деревень, чтобы те могли попасть в центр и послушать выступление президента. Остальным пассажирам приходилось идти пешком. Вдруг раздался грохот: вдалеке разорвались минометные снаряды, тут же зазвучали выстрелы, следом пронзительный свист. Неподалеку заглох маленький «опель», и его неисправный двигатель наполнил воздух густым дымом. Маргарет подняла воротник блузки, чтобы прикрыть рот и нос. Сквозь дым она видела фигуры, пробирающиеся через лабиринт машин. Она знала, что это не галлюцинации: солдаты в полной экипировке прятались за машинами, целясь из винтовок в воображаемых противников. Один из них прошел мимо ее бечака, ветки в его шлеме громко шелестели, рация потрескивала, когда он приседал, уворачиваясь от невидимого врага. Она огляделась – люди наблюдали со скучающим видом, зная, что учения скоро закончатся.

– Что на этот раз? – крикнула она сквозь завесу блузки.

Ее водитель рассмеялся:

– Похоже, они пытаются отбить телефонную станцию. Но знаете, если бы на нас и правда напали, лучше было бы преподать врагам хороший урок и сдать им телефонную станцию.

Билл как раз только закончил совещание, когда пришла Маргарет. Он стоял в тени гигантской колонны, напоминающей увенчанный молнией гвоздодер.

– Заходи, посмотришь, как тут внутри, – сказал Билл, беря ее за руку. – Тебе понравится.

Билл объяснил, что каждый этаж здания воплощает образ современной независимой Индонезии, потолок везде семнадцать метров в высоту («День независимости – то есть сегодня – семнадцатое августа, смекаешь?»), много света и воздуха, отполированный бетон, изящные изгибы, четкие углы. Куда ни посмотри, всюду искусно выполненные макеты автомобильных и железных дорог, водных путей, плотин гидроэлектростанций, ирригационных систем, больниц, заводов, военных самолетов, космических кораблей, атомных электростанций и роскошных отелей – целые миры, запертые в стеклянных витринах. Современный порт, ничуть не похожий на кишащие крысами доки Танджонг-Приока, был полон счастливых рабочих и кораблей футуристического вида. В гостиной, оформленной в западном стиле, на оранжевом диване сидела улыбающаяся семья, они показывали пальцами на телевизор размером с экран небольшого кинотеатра, а множество новейшей бытовой техники в их уютном доме Маргарет даже не могла опознать. Развязка в форме листа клевера – точно такая же, как в центре настоящей Джакарты, – парила над упорядоченной сетью магистралей, но город вокруг этих дорог был совсем не таким, каким его знала Маргарет. Здесь, в этом другом городе, который был и в то же время не был Джакартой, знаменитая клеверообразная развязка была окружена зданиями в едином стиле, а люди, хорошо одетые, опрятные и здоровые, шли на работу с элегантными портфелями в руках. Машины блестели, чистые дороги были окаймлены деревьями, а рядом с каналом, который вовсе не выглядел черным и склизким, как тот, который она помнила, играли дети. Трущоб в этом городе не было.

– Официально мы прекратили всякую помощь Индонезии, и отношения между нашими странами на грани разрыва, но по-человечески ничего не изменилось, – произнес Билл. На нем была светло-голубая рубашка с расстегнутым воротом, который открывал рыжеватые волоски на груди, поднимающиеся к самой шее. Рукава он закатал по локоть, и вид у него был не совсем деловой. – Друзья в городе по-прежнему хотят меня видеть – нам еще предстоит поработать.

– Мне нравится, что ты относишься к друзьям как к работе, – рассмеялась Маргарет. – Ты вообще когда-нибудь позволяешь себе расслабиться? Ну, то есть способен ли ты хоть на минуту отвлечься от разработки своего коварного плана по захвату мира?

Билл фыркнул. Она уже и забыла, как он преображается, когда вот так смеется, – его лоснящиеся щеки разрумянились, придавая ему почти ангельский и совершенно простодушный вид. Он вдруг снова стал сыном фермера из Айдахо. Она живо вообразила, как проходило его детство в прерии, как он сидел в кузове трактора среди тюков сена.

– Не дразни меня, Маргарет Бейтс. Ты же знаешь, я беззащитен перед твоим остроумием.

– Ой, не так уж ты и беззащитен, особенно когда тебе «еще предстоит поработать». Хм, дай-ка угадаю, что это за работа. Достанешь для своих друзей из-под полы «Ролекс»? А жене небось перепадет маленькое колье от «Картье»? Или, может, просто пачка старых добрых баксов?

Он сунул руки в карманы и снова усмехнулся, как фермерский мальчишка. Они стояли рядом с макетом нефтяной платформы. Искусственное море было кристально-голубым, волны набегали на белый песчаный пляж, а за пляжем виднелось серебристое здание нефтеперерабатывающего завода.

– Я знаю, что ты сейчас скажешь, – продолжала Маргарет. – «Мы ведем войну! Войну, которая решит будущее всего мира! Мы не можем позволить Индонезии пасть под натиском коммунизма» – правильно?

Она ткнула его в бок, намереваясь просто пощекотать, но не рассчитала силу и в итоге довольно сильно пихнула прямо между ребер. Он только слегка поморщился.

– Все это глупо – все, что мы творим во имя идеологии, – сказал он, глядя на людей в касках на палубе буровой установки. Маргарет увидела отражение его лица в стекле: губы раздвинуты в улыбке, а глаза, наоборот, напряженно щурились.

– Серьезно, Билл. – Она продолжала наблюдать за его отражением. – У тебя вообще имеются друзья?

– Конечно, я здесь многих знаю.

– Нет, я имею в виду не тех людей, которые нужны тебе по работе, а тех, которые тебе нравятся… Ну, настоящих друзей.

– Смотри, – сказал он, дотронувшись указательным пальцем до стекла. В океане спокойно дрейфовала одинокая кожистая черепаха. – Она выглядит счастливой, тебе не кажется?

– Ну да. У нее вон сколько рыбы, есть чем питаться. – Маргарет указала на косяк макрели, зависший в зеркальной толще океана.

Билл накрыл ее ладонь своей. Она неловко легла на пальцы Маргарет, большая и гладкая. Их руки, заслонившие нефтяное месторождение, отбрасывали на море тень, как будто скоро разразится неминуемый ливень. Маргарет больше не видела в море рыбу, а рыбаки, забрасывающие сети со своих лодок, внезапно оказались в опасности. Она посмотрела на веснушки на его запястье и прочные водонепроницаемые часы.

– Мы еще не опаздываем к началу речи? – спросила она.

– Нет. – Он слегка сдвинул руку, поворачивая часы к себе, чтобы посмотреть время. – У меня на улице машина.

Мимо них быстрым шагом прошел какой-то мужчина, направляясь к лестнице.

– Поторапливайтесь домой, ребята, вот-вот начнется.

На вид молодой человек должен был только окончить колледж – во всяком случае, выглядел он от силы лет на тридцать, – волосы светло-русые, как у скандинавов, брюки чинос отглажены так, что спереди образовалась четкая складка.

– Спасибо, Ларри, – сказал Билл. – Ты точно не хочешь поехать с нами слушать речь? У нас места в первом ряду.

Ларри нахмурился, его бледное лицо исказило недоумение.

– Ты совсем спятил, Билл. Ни за что. Я собираюсь остаться дома и послушать речь президента по радио, как и любой здравомыслящий человек. Наслаждаться ей вживую предоставлю вам, старым профессионалам. Приятно было познакомиться, мэм. – Он ущипнул пальцами воздух у лба, снимая воображаемую шляпу, и исчез на лестнице.

– Это кто сбежал из детского сада? – спросила Маргарет.

– А, это Ларри, мой друг. – Билл посмотрел на Маргарет и улыбнулся: – Я имею в виду, мой коллега. Он работает в посольстве.

– Достаточно. Думаю, больше мне знать не надо.

Билл легонько приобнял ее за талию, когда они выходили из здания. Стояла жара, и на улице не было ни клочка тени.

По мере приближения к Дворцу пробираться сквозь толпу становилось все труднее. Люди шли прямо по проезжей части, большие компании молодых мужчин неспешно прогуливались или пружинисто шагали чуть ли не вприпрыжку, положив руки друг другу на плечи, как будто собрались на пикник к морю. Красно-белые банданы и раскрашенные лица должны были придать им устрашающий вид, но Маргарет не могла воспринимать их всерьез. Они напоминали детей, собирающихся на чаепитие, где будут играть в «музыкальные стулья» и вслепую прикалывать хвост ослику (так и хотелось представить бандану в роли повязки на глаза). Именно из-за желания подражать воинам-даякам они и выглядят так нелепо, подумала Маргарет. Она не могла удержаться от смеха при виде оскаленных, притворно свирепых физиономий – молодые люди смотрелись хилыми и жалкими в этих своих шлепанцах, нейлоновых шортах и выцветших футболках с надписью «Оживай! Ты – поколение „Пепси“». Девушки, одетые в простые брюки и блузки, несли транспаранты, извещавшие, что они БОЖЬИ ДЕЯТЕЛЬНИЦЫ РЕВОЛЮЦИИ или ЖЕНЩИНЫ, БОРЮЩИЕСЯ ЗА БЛАГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА. Узнать студентов тоже труда не составляло, они были чуточку опрятнее, хотя некоторые нарочно старались выглядеть неряшливо, чтобы не выделяться на улицах. Маргарет оглядела толпу в поисках кого-нибудь из своих бывших студентов. Она могла с уверенностью сказать: именно бывших. Занятий не было уже несколько недель, и она сомневалась, что когда-нибудь вернется к преподаванию. Мимо прошла группа женщин, по-детски монотонно распевающих имя президента.

– А что с твоей пассией, Билл? – спросила Маргарет, выглядывая в окно.

– В смысле? У меня нет пассии.

Билл лавировал в толпе, и машина теперь ползла почти со скоростью пешехода.

– Да ладно. Я про ту девушку, с которой ты был несколько дней назад в «Яве». Сьюзи или как там ее звали.

– А, эта. Далеко у нас с ней не зашло. Я не воспринимал ее всерьез – у меня так всегда с местными. Черт, это сложно объяснить. – Он бросил быстрый взгляд на Маргарет, слегка нахмурившись, потом снова отвел глаза и сосредоточился на густой толпе впереди. – Ты, наверное, считаешь меня последней скотиной, но это не так-то легко, знаешь ли, с моей работой в посольстве… даже просто находиться в этом городе уже тяжело. Ты не понимаешь, что я пытаюсь сказать, да? Я же вижу по твоему лицу. Тебе здесь хорошо, ты освоилась, приспособилась. По-настоящему приспособилась. Но я другой человек, Маргарет. Я знаю, что ты обо мне думаешь. Мужлан, неотесанный янки, совершенно чуждый жизни за границей, американец до мозга костей, который никогда не поймет иностранцев…

– Я так не думаю.

– Самое смешное, что я всегда чувствовал себя таким рядом с тобой. Даже много лет назад, в колледже, впервые встретив тебя, я подумал: мне никогда не стать как эта девушка. Даже если я получу диплом с отличием и научусь переводить Тургенева, я все равно буду чувствовать себя деревенщиной в ее обществе. У меня никогда не будет того, что есть у нее. А в Джакарте я осознаю это еще острее. Ну вот, ты вообще не понимаешь, о чем я говорю.

Машина остановилась. Дороги перекрыли, а до Дворца было еще довольно далеко.

– Я понимаю, – сказала Маргарет.

На блокпосту человек двадцать солдат охраняли баррикаду из старых ржавых бочек и колючей проволоки. Неподалеку стояли два советских танка и бронетранспортер, к которому прислонились еще несколько солдат – курили и наблюдали за толпой. Билл опустил стекло, но ни один из солдат не проявил к ним интереса и не подошел к машине.

– Нам необходимо проехать, – крикнул им Билл. – У нас назначена встреча во Дворце. Пропустите нас немедленно, в противном случае мы опоздаем.

Когда Билл говорил по-индонезийски, его речь звучала неестественно, слишком высокопарно; Маргарет всегда считала, что этот язык ему подходит, но теперь засомневалась.

Солдаты рассмеялись, и Маргарет не поняла, над чем они смеются.

– Эта баррикада баррикадирует нам путь, – продолжал Билл своим деловитым посольским тоном. – Мы имеем право немедленно проехать дальше.

Один из солдат направился к машине. Он держал автомат так непринужденно, словно тот был частью его тела.

– Американец, – сказал он.

Маргарет не смогла понять, спрашивает он их или просто констатирует то, что знает и сам.

– Да, американец. Из посольских, – ответил Билл, постукивая по своим часам. Он начал путаться в индонезийском: – Надо проехать сейчас, и с большой скоростью, встреча во Дворец.

Солдат не то улыбнулся, не то ядовито усмехнулся. Его глаз не было видно за солнечными очками.

– Пожалуйста, сэр, не могли бы вы пропустить нас? – Маргарет подалась к окну и улыбнулась солдату. – Мы гости во Дворце, и с нашей стороны было бы очень невежливо опоздать на выступление президента. Мы так долго этого ждали.

– Да, – строго добавил Билл. – Люди не грубый.

Солдат обернулся на своих друзей, на мгновение растерявшись.

– Если вам нужно посоветоваться с начальством, пожалуйста, сделайте это, – продолжала Маргарет. – Вы можете сказать, что мы из посольства США. У нас есть документы, если вам они требуются.

– Быстро, давление, сейчас же.

– Заткнись, Билл.

Солдат снова повернулся к ним:

– Кто сказал, что вы можете попасть во Дворец в день выступления президента?

Билл хлопнул обеими руками по рулю и резко выдохнул.

– У нас полученные полномочия. Министр важный. Министр Хартоно срочно. Позвоните его кабинет быстро для подтвердить.

Солдат рассмеялся, сверкнув зубами на солнце.

– Хартоно. Хартоно! – Он окликнул своих друзей и несколько раз повторил это имя. Маргарет услышала их отрывистый смех, прерываемый кашлем курильщиков. – Этот человек, ваша грязная коррумпированная марионетка, больше не министр. Он больше не из тех, кто работает на вас.

– Неверие. Позвоните министр Хартоно сейчас же.

Солдат пожал плечами:

– Ваш щенок Хартоно был… отстранен от должности. Мы не ждем, что он вернется.

– Это лгать! Вчера я его говорил телефон.

– А сегодня утром он в тюрьме. Я прошу вас уехать, сэр, и в следующий раз вежливо просить уже не буду.

Положение его рук, державших автомат, слегка изменилось – незначительно, но достаточно, чтобы Маргарет это заметила.

– Ладно, ладно, – сказал Билл.

Они медленно сдали назад, в толпу, и растерялись: ехать было некуда. Куда ни глянь, со всех сторон их окружала колышущаяся стена людей. Хода не было ни направо, ни налево, ни прямо. Город поглотил растущий поток тел. Машина продвигалась мелкими рывками. Время от времени какой-нибудь мальчишка барабанил ладонями по капоту, а иногда люди паясничали и насмешливо свистели им вслед. «Амери-ка, ка-тись домой», что-то в этом роде. Билл велел Маргарет закрыть окно, что она и сделала. Ей не было страшно.

И вот теперь она, в юбке, заперта в машине рядом с мужчиной, у которого для защиты пистолет. Она не могла припомнить, когда и как ее жизнь настолько изменилась, что теперь в нее вселял уверенность вооруженный мужчина. Она потеряла счет времени и не знала, сколько они пробыли здесь, прежде чем начались беспорядки; она забыла, когда именно впервые подумала: я пропала. Раньше она умела запоминать всякие мелочи, моменты, когда с ней происходили важные события. Она могла восстановить в памяти целые диалоги, интонации чужого голоса, манеру произносить отдельные слова. То, как этот голос тихо говорил: «Я никогда тебя не забуду».

Она закрыла глаза и попыталась вспомнить. Попыталась перекрыть глухой топот ног по крыше машины голосами из прошлого. Почти получилось. Нужно цепляться за обрывки воспоминаний, сказала она себе, потому что они вернутся. Обязательно вернутся.