Поэт, известный под именем Ханави, писавший о жизни рыбаков и фермеров Пердо и соседних островов, оставался неизвестным в течение всей своей трагически короткой жизни, несмотря на выдающуюся литературную карьеру, продлившуюся всего десять лет: в тридцать два года он утонул. По слухам и свидетельствам очевидцев, которые с тех пор сложились в своего рода квазиисторию, в то утро он вышел в море и его ярко раскрашенный маленький катер отважно вздымался на высоких волнах. Он хорошо знал эти воды (какой школьник может забыть бессмертные строки «И, стало быть, море – моя страна, / Моя земля, небеса мои – / Рокочет в моей крови»?), но в тот день небо было затянуто тучами и все знали, что вот-вот разразится сильный шторм. Большинство рыбацких лодок вернулись рано, но не лодка Ханави. Шторм продолжался два дня, а когда все успокоилось, рыбаки обнаружили, что его катер выбросило на скалы, окружавшие западную оконечность кораллового рифа. Хрупкая мачта была сломана, но парус, как ни странно, остался цел и плавал в прозрачной зеленой воде. Море снова было гладкое как стекло, трудно было поверить, что недавно бушевал шторм. Как ты знаешь, на Пердо это обычное дело, погода меняется так резко и так разительно, что невозможно поверить, что так, как сейчас, было и будет не всегда.

Гибель Ханави, несомненно, поспособствовала созданию образа поэта-романтика, который жил подлинной жизнью народа. Он воспевал суровость и красоту провинциальной жизни необычайно простым языком. Его стихи были свободны от условностей придворной поэзии с ее формальностью и погруженностью в быт знати, его голос воплощал свободолюбие и гордость, какие свойственны самоощущению бедных сельских жителей, а также независимость и самобытность, которые в последнее время ценились все выше, в том числе (а может, и в особенности) в больших городах. Возьмем, к примеру, эти строки из его знаменитого стихотворения «Хартини»:

Слышишь, что это двойной пантун?[34] Ханави берет традиционный фольклорный жанр и обыгрывает по-новому, осовременивая его и придавая ему менее строгий вид, хотя на самом деле важно для нас не это. Важно то, что даже неграмотные сельские жители проникаются ритмами этого жанра. Мы с ним выросли, наши уши на него настроены. И, как ни забавно, он что-то значит для всех нас. Мы понимаем, каково это – быть единым народом, быть свободными в собственной стране.

Так ли уж необходимо в данном случае знать, что Ханави на самом деле родился не на одном из отдаленных островов, а в благополучной семье китайских иммигрантов в Маланге? Он с детства говорил не на грубом наречии Пердо с его смягченными гласными и резкими согласными, а на благородном яванском, а еще на том диалекте, который потом станет стандартным индонезийским, и, конечно же, на голландском, который он выучил в высшей гражданской школе. Дома у него говорили на чаошаньском наречии предков, эмигрировавших из Южного Китая в середине девятнадцатого века. Он действительно сторонился яванской роскоши и предпочитал скромную жизнь на островах, но мог себе это позволить только благодаря богатству и щедрости собственной семьи. Он писал оду за одой о труде рыбаков, но сам не зарабатывал рыбацким трудом – собственно, он вообще никак не зарабатывал. Как думаешь, влияет ли это на искренность его интонаций? Меняет ли наше восприятие его стихотворений? Когда политические лидеры цитируют его строки, чтобы показать, насколько они близки к жизни простого народа, должны мы проникнуться или громко высмеять их?

– М-м, не знаю, – сказал наконец Адам.

Стояла жара. Это был не ослепительный зной, как на островах, приправленный запахом соленых ветров под вихрящимся небом, а какая-то мертвая, вязкая духота, липнущая к коже; он ощущал ее даже на веках. Скудная тень бечака не давала почти никакой защиты, и не было даже самого слабого ветерка. Адам чувствовал, что потихоньку задыхается. Он поморгал. Его глаза были плохо приспособлены к городу – здесь все слишком разительно отличалось от того, что он себе представлял. Мимо пробежала собака, и Адам увидел, что в области крестца у нее застряло что-то вроде осколка шрапнели, плоть и кожа срослись, затянув осколок рубцом, и наружу торчал только уголок.

Вдобавок ко всему еще и Дин говорил без умолку, яростно жестикулируя, чтобы подчеркнуть свои слова, распаляясь все больше и начиная уже хрипеть, потому что пытался перекричать шум уличного движения. Он был явно не в настроении с самого утра, с тех пор как явился к Маргарет и объявил, что его попросили присмотреть за Адамом. Но при этом он был как будто рад застать Адама одного.

– Разве нам не лучше остаться здесь? – запротестовал Адам. Ему стало не по себе при мысли о том, что придется покинуть уютный и безопасный дом. Он не хотел с ним расставаться, все здесь казалось удивительно знакомым. – Маргарет оставила записку, попросила никуда не уходить.

– Нельзя же целый день торчать в доме. Разве ты не хочешь посмотреть Джакарту? Давай, хоть увидишь что-нибудь интересное. Я буду твоим гидом. Ты что, не доверяешь земляку-суматранцу?

Адам вспомнил, как Дин был щедр на советы накануне; он хочет как лучше, подумал Адам, чувствуя себя глупым ребенком, который боится выходить на улицу со своим новым опекуном. Они просто погуляют, а к вечеру вернутся, и Маргарет даже не нужно будет об этом знать.

Монолог Дина начался довольно спокойно – он заговорил о культурных различиях между Пердо и Джакартой и о том, что Индонезия объединяет всех, потому что это очень большая страна. Но к тому времени, когда они остановили бечак, он уже закусил удила. Его критике подверглось абсолютно все, как будто у него была заготовлена лекция на все случаи жизни: почему улицы такие грязные (низкая самооценка, плохое образование); почему у нас низкая самооценка и плохое образование (голландцы, коррумпированные политики); почему у нас коррумпированные политики (бедность, Америка, голландцы, незнание истории); почему мы не знаем собственную историю (бедность, Америка, голландцы, коррумпированные политики).

– Ты – классический пример необразованного сироты, – сказал Дин. – Это не твоя вина. Ты был брошен на произвол судьбы и не имеешь ни малейшего представления об окружающем мире.

– Это неправда, – сказал Адам. – Я получил образование. Мой отец научил меня всему: литературе, музыке, даже политике.

Дин сжал руку в кулак и ударил себя по лбу с такой силой, что раздался глухой стук. Он закрыл глаза, и Адам подумал, что, возможно, ему больно.

– Все ясно, ты еще и сирота, который погряз в самообмане. Ну ладно, расскажи мне о конференции, которая проходила в Индонезии в пятьдесят пятом году. Не знаешь? Я дам тебе подсказку. Это было в Бандунге. Все еще нет? Я тебе скажу: конференция получивших независимость стран Азии и Африки, организованная нашим президентом. Начало нового мирового порядка, который определяем мы. А Движение неприсоединения? Тоже нет? Видишь, что я имею в виду?

Адам не совсем понимал, что имеет в виду Дин, и его раздражало, что он не может в полной мере осмыслить, о чем тот говорит. Было неприятно осознавать, что Дин обладает знаниями, которых не хватает ему самому. В глубине души ему не верилось, что все это правда. Он-то думал, что знает про Бандунг. Это красивый город на холмах, где воздух прохладнее, и люди едут туда, чтобы спастись от джакартской жары и прогуляться по изящным бульварам, вдоль которых выстроились величественные старинные здания. Он решил не говорить об этом Дину. По сравнению с тем, что знал Дин, его собственные знания вдруг показались ему несущественными и поверхностными – какой-то детский лепет. Годы обучения у Карла ничего не дали. Он чувствовал себя несмышленышем в сиянии учености Дина.

– Ты видишь мир глазами европейца, – продолжал Дин, прежде чем Адам успел произнести хоть слово. – Ты не пользуешься собственным зрением и не замечаешь, как меняется мир вокруг. Вот эта маленькая страна к северу, которая граничит с нами, – как она называется?

Адам знал ответ. Он читал об этом в газетах и слышал по радио.

– Малайзия, – отозвался он, постаравшись, чтобы голос звучал непринужденно, без тени самодовольства.

– Видишь? Как предсказуемо.

– Но она правда там, – сказал Адам, указывая вперед, как будто Куала-Лумпур прятался прямо за горизонтом. – Она же существует.

– Нет! В том-то и дело, что Малайзии не существует! – внезапно выкрикнул Дин, дернув головой.

Слово «Малайзии» он произнес так, словно говорил на иностранном языке, писклявым детским голоском, и Адам вспомнил, как в школе одноклассники точно так же передразнивали его фамилию (Де Виллиген? Де Виллиген?), вспомнил, какую боль и какой стыд испытывал за то, в чем не было его вины.

– Ма-лай-зи-я – это британский конструкт! Это образование – чистой воды вымысел, созданный старыми империалистическими государствами для дестабилизации Индонезии и всех недавно получивших независимость стран. Оно придумано для того, чтобы Британия, Америка и их приспешники могли сохранять свое присутствие в этом регионе, но я тебя уверяю: их время истекло, истекло! Мы вторгнемся к этим малайзийским марионеткам и сокрушим их. Они похожи на нас и даже говорят на нашем языке, но не понимают, что их используют. Вот почему мы победили их на Кубке Томаса, они не хозяева своей судьбы, а мы – хозяева.

Дин прервал свой монолог, его грудь тяжело, но удовлетворенно вздымалась. В этот момент уличное движение взяло верх, перехватив у него инициативу, и заполнило уши Адама своим ревом. Но Адам понимал, что Дин не будет, да и не сможет долго молчать.

– В Малайзии живет мой брат, – сказал он.

– Что? – спросил Дин, поворачиваясь к нему. – Я думал, ты не знаешь, где он.

Адам пожал плечами:

– Точно не знаю.

– Боже, еще этого не хватало. Ты не только мыслишь как белый человек, у тебя еще и брат живет в неоимпериалистической стране. Этот водитель что, хромой? Какого черта он еле тащится? Скоро начнется выступление. Мы послушаем его вместе с моими друзьями. Ты многое узнаешь. Это пойдет тебе на пользу.

В лачуге из досок и листов жести в дальнем конце внутреннего дворика, который образовывало несколько хлипких сооружений, собралось около дюжины человек. Это была самая окраина разросшихся трущоб, то место, где они граничили с районом Кебон-Джерук, поэтому дома здесь выглядели попрочнее и были более-менее основательными, построенными скорее из дерева, чем из кусков ржавого гофрированного железа, – по крайней мере, этот сезон дождей они переживут, а может, и следующий. А вот в глубине этого лабиринта, вдали от асфальтированных дорог и водопроводных труб, дома, как лоскутное одеяло, состояли из собранного где попало хлама: расплющенных бочек из-под масла, жестянок из-под печенья, кусков брезента, растрескавшихся досок, рваных москитных сеток – в общем, из всего, что могло хоть ненадолго укрыть от дождя и солнца. Но даже здесь, на окраине кампунга, Адам заметил крошечную хибарку из кусков рекламных щитов. Перед ней молодая женщина раздувала костер, который не желал разгораться. Рядом стояла девочка лет трех-четырех, совсем голая, если не считать грязной ленты в волосах; она подняла глаза на Адама, когда он проходил мимо, и застенчиво отступила в тень дома. Входной двери у них не было, только дыра в стене с надписью:

…АЕТ ВАС В ДЕСЯТЬ РАЗ СИЛЬН… ВЕСТЕН ВО ВСЕМ МИРЕ, ТЕПЕРЬ ДОСТУ…

– Конечно, эти дома простоят недолго, – пожал плечами Дин, – но их можно быстро отстроить заново. Не забывай, мы сильный, практичный народ.

Они приблизились к группе парней и девушек немногим старше Адама, и Дин пояснил, что все они – студенты Университета Индонезии.

– Это сирота, о котором я вам рассказывал, – объявил Дин своим друзьям таким обыденным тоном, как будто назвал его «сунда» или «тораджа»[35].

Адам злился на себя за то, что у него не хватило смелости сказать этим незнакомых людям, что это не совсем так (в конце концов, у него есть отец). С другой стороны, возможно, Карл уже умер и теперь он осиротел дважды.

– Твой сирота выглядит не очень-то счастливым, – заметила одна из девушек.

Она была примерно ровесницей Адама, возможно, чуть старше, и ее манера речи напоминала манеру Дина – она говорила уверенно, что намекало на университетское образование, с правильной артикуляцией, смягченной легким джакартским акцентом. Этот отчетливый, интеллигентный выговор – своеобразный шифр, подумал Адам, способ конспирации; сам он не принадлежал к их кругу. И все же девушка была не совсем как Дин. В ней чувствовалась непринужденность и самодостаточность, которая не объяснялась одним образованием. Причина была в чем-то другом, и Адаму показалось, что он знает, в чем именно: в привилегированности, в ощущении собственной исключительности. Он не был уверен, можно ли вообще назвать ее девушкой. Она выглядела его сверстницей, но все в ней – осанка, модная стрижка (короткие волосы, ниспадающие мягкими завитками по обе стороны лица, как у кинозвезд, совсем не то что строгие и практичные прически других девушек), легкость произношения гласных, то, как она сидела, скрестив ноги и поставив локоть на стол, – складывалось в образ вполне взрослой женщины.

– Сироты и не бывают счастливыми, – вставил кто-то.

И внезапно заговорили все:

– Ну а как иначе?

– Нельзя обрести настоящее счастье, если ты сирота.

– Это не так. Сироты – единственные, кто свободен в поисках счастья, у них нет истории за плечами, поэтому они создают ее сами.

– Нет, Зет, это иллюзия. Их жизни определяют те, кто не имеет к ним никакого отношения, совершенно чужие им люди. У них нет привязанностей, и они блуждают в темноте, пока однажды что-нибудь не направит их на другой путь, выбранный так же случайно, как и предыдущий. Я бы не назвал это свободой.

– Но именно это и происходит со всеми нами!

Раздался смех – у кого-то он звучал холодно и насмешливо, у кого-то пронзительно и по-детски.

– Мы выпускаем революционный журнал «Зет», – сказала девушка с модной стрижкой.

Ее зовут Зубейда, продолжала она, но все знают ее под именем Зу или просто Зет.

– Я ненавижу свое полное имя. Оно слишком… красивое. Когда мы создавали журнал, ему нужно было название не настолько пошлое и банальное, как у этих скучных догматических брошюр, которые ты тут видишь, – «Революция», «Время перемен», «Глас народа» и так далее. Знаешь, не так-то легко придумать название для подпольной литературной газеты, поэтому мы просто назвали ее в мою честь, чтобы хоть с чего-то начать.

– Но потом меня осенило, – сказал молодой человек с безупречно чистой кожей. У него были длинные волосы, висевшие тонкими прядями почти до плеч. Он пытался отрастить бороду, но пока что получились только жиденькие усики и клочковатая козлиная бородка. – «Зет», говорю, – это последняя буква алфавита, всеми забытая, загадочная, загнанная в угол. Идеально!

– Видишь ли, Ави у нас поэт, – вставила Зет.

– На самом деле буква «зет» стоит особняком в самом конце, одинокая, брошенная, и ни на что не может рассчитывать. Это сирота алфавита, она должна тебе понравиться. – Он пододвинул к Адаму через стол тонкий журнал на плохой бумаге: – Наш последний номер.

Адам пролистал его, время от времени делая паузы, как будто читает, иногда он кивал, изображая, что понимает и соглашается. Сплошной текст кое-где перемежался карикатурами. На одном из рисунков был изображен президент, лежащий в постели с пышногрудой европейкой, из-под смятого одеяла торчали огромные ноги, улыбки обнажали зубы. На соседней странице президент грыз гигантскую куриную ножку посреди поля с увядающим рисом, на заднем плане фермер, ссутулившись, понуро смотрел на растрескавшуюся землю. Подпись под обоими рисунками гласила: НАШ ГЕРОЙ.

– Тсс, тише, речь вот-вот начнется, – сказал Дин.

Он по-прежнему хмурился, как будто даже начал хмуриться сильнее, отчего на лбу у него прорезались мелкие морщинки. Он сердито покосился на Адама и ткнул указательным пальцем в сторону радиоприемника, который стоял на одиноком стуле в центре комнаты. Все подтащили свои стулья поближе, подались вперед, поставив локти на колени и подперев ладонями подбородки, готовые обратиться в слух. Адам сделал то же самое, вспоминая древних философов, о которых ему рассказывал Карл, и чувствуя себя учеником или писцом у ног электрического проповедника. На мгновение воцарилась почти полная тишина, не было даже слабого треска радиопомех. Вдалеке послышался плач ребенка, тоненький вопль, который начался и тут же оборвался, больше никаких звуков из трущоб не доносилось. Адам уже подумал, не отказало ли радио в самый ответственный момент. Он затаил дыхание, прислушиваясь. Никто не шевелился. И вдруг прорезался голос, звучащий с напором, но при этом размеренно. Адам никогда раньше не слышал такого голоса, в нем ощущалась спокойная сила, а интонации казались одновременно и чуждыми, и знакомыми. По телу прокатилась горячая волна, наполняя его необъяснимым головокружительным восторгом. Он вспомнил, как впервые вошел в море, в теплые ласковые волны, а Карл стоял у берега; вспомнил яркие блики солнца на воде, будоражащее чувство опасности, когда он расслабился и отдался волнам; вспомнил, как руки и ноги двигались с неведомой прежде свободой, будто он только что открыл для себя свое тело; как он опустил голову под воду и обнаружил там целый мир, чью глубину и бесконечность никогда не замечал с суши, – мир, где он был ничтожно мал и бессилен. Вынырнув, он жадно глотал воздух, боясь, что море утащит его, но втайне даже желал, чтобы это случилось.

– …Соотечественники и революционеры, двадцатый век стал эпохой не только небывалого прогресса, но и великого страха. Да, мы живем в мире страха. Жизнь человека разъедена и прожжена страхом – перед будущим, перед водородной бомбой, перед идеологиями, перед чем угодно, но прежде всего перед утратой безопасности и моральных ориентиров. Быть может, этот страх опаснее самой опасности, поскольку именно он толкает людей на глупые, безрассудные поступки…

– Давай ближе к сути, – пробормотал Дин. Раздалось недовольное шиканье, но оно тут же стихло, и снова голос из радио остался единственным звуком в комнате.

– …В наши дни часто приходится слышать: «Колониализм мертв». Но не будем тешиться надеждами, не позволим себя обмануть. Я говорю вам, мои друзья и соратники-революционеры, что колониализм отнюдь не мертв. Как это возможно, если обширные территории Азии и Африки еще не освобождены? Я умоляю вас не ограничивать свое представление о колониализме его классическим изводом, который нам в Индонезии уже знаком, – нет, это ловкий и решительный враг, который, подобно вирусу, мутирует в современную форму экономического и интеллектуального контроля…

Дин вздохнул, и в окружавшей их неестественной тишине его вздох прозвучал очень громко.

– Сколько раз мы это уже слышали? – прошептал он Адаму на ухо.

Адам инстинктивно отпрянул от его горячего, кислого дыхания. Он пропустил, что сказал голос в последние несколько секунд, и теперь ему тоже хотелось, чтобы Дин замолчал.

– …Индонезийская революция – это извергающий пламя вулкан посреди океана всеобщей борьбы за построение нового мира, свободного от эксплуатации человека человеком, от эксплуатации нации нацией. Мои соратники, в итальянском языке есть выражение «vivere pericoloso». Это значит «жить в опасности». Да, братья! Вы меня поняли. Для Индонезии и любой другой страны, которая стремится к свободе, этот год – год жизни в опасности. Таков наш долг как революционеров.

– Наконец мы хоть к чему-то пришли, – сказал Дин.

Он собирался продолжить, но Зет медленно, почти театрально приложила палец к губам; рот Дина был уже полуоткрыт, подбородок вызывающе вздернут, но он все-таки замолчал. Адам посмотрел на по-мужски грубый указательный палец Зет, застывший перед ее нежными губами, не касаясь их. Ее взгляд на мгновение задержался на Адаме, прежде чем вернуться к радио, как будто она приказывала ему продолжать слушать речь.

– В последние часы отважные индонезийские солдаты наносят удары в самое сердце этой Малайзии, которой так гордятся британские империалисты. Вот что такое «жизнь в опасности». Наши войска сейчас всего в сотне миль от Куала-Лумпура, где прячутся лакеи империализма. Они думали, что мы боимся. Они думали, что мы не посмеем. Они думали, что мощь Америки спасет их, но этого не будет. Британцы и американцы, которые стремятся подмять под себя свободный мир, в Юго-Восточной Азии будут сокрушены. Их постигнет та же участь, что и французов во Вьетнаме. За последние недели могучий флот британских авианосцев и эсминцев был вынужден капитулировать. Почему? Потому что я не позволю вражеской ноге наступить на горло разъяренного индонезийского быка. Сейчас не время для уступок. Враги нашей революции повсюду. Наш долг – атаковать, уничтожать любую власть, будь она иностранной или местной, которая угрожает сохранению завоеваний революции и ее продолжению.

Зет заерзала на стуле.

– Мне не нравится, каким тоном это было сказано, – сказала она.

Она лишь слегка хмурилась, но этого сигнала было достаточно, чтобы остальные начали спор:

– Страна голодает – правильно, давайте вести дорогостоящие войны с американцами!

– Какой удобный предлог заткнуть рот любому, кто осмелится выступить против него!

– Революция? Какая революция? У него же нет идеологии. Вы послушайте…

– …Мне известна наука, которая действительно работает, а именно: марксизм. Как вы знаете, я друг коммунистов, потому что коммунисты – деятели революции, а я друг всех деятелей революции, за что бы они ни воевали, будь то религия или идеология…

Зет заговорила снова, на этот раз тверже:

– Поразительно, конечно. Этот человек вообще не смыслит в марксизме. Для него это просто слово, которое он где-то слышал. Он стремится угодить всем, но с нас уже достаточно. Так не может продолжаться.

– Как я писал в своей сатирической эпической поэме, опубликованной в «Зете» в прошлом месяце, – сказал длинноволосый поэт, – наш дорогой президент взял на себя контроль над средствами производства в бесклассовом обществе, заменив собой государство.

– И это меня ужасно злит, – добавил кто-то еще, – потому что экономика и демография Индонезии сделали бы ее идеальным коммунистическим государством. Я об этом и пишу в своей диссертации.

Теперь зазвучали другие голоса, перетягивая внимание на себя; радио было забыто. Дин тихонько отодвинул свой стул и потянул Адама за локоть:

– Пойдем.

Адам не хотел уходить. Он хотел послушать беседу. Он понимал, о чем речь, – не все, конечно, но общий смысл сказанного – и это его удивляло и радовало. Эти люди – его ровесники, думал он, и не слишком от него отличаются, это не какие-то неграмотные дети с Молуккских островов, а многогранные личности, и, как ему казалось, он мог бы их понять. Он предпочел бы остаться.

– Ну же, – сказал Дин, продолжая тянуть его за собой. Адам не сопротивлялся – не устраивать же сцену.

Как только они вышли в узкие переулки кампунга, Дин заговорил со своим обычным пылом:

– С ними вечно одно и то же – сплошное пустословие вместо реальных дел. Тут тебе и докторская степень, и современная марксистская теория, а толку? Вот какая польза Индонезии от журнала «Зет»? Подтереться разве что. Я им написал статью о необходимости смены режима. Хорошо, очень хорошо, говорит эта девчонка, Зубейда. Тогда я написал еще одну, где утверждалось, что добиться этого можно только силовыми методами, а она мне, – он передразнил ее ровный голос и четкие гласные: – «Мы подобные вещи не одобряем». А какой смысл в коммунистическом революционном журнале, который не одобряет действия? Двадцать лет независимости – и что, многого мы добились? Пошли, я тебе покажу, как выглядят настоящие революционеры.

Издалека Адам не понял, что эта масса состоит из людей. Он различил лишь темную бесформенную полосу, которая будто парила прямо над тем местом, где, по его мнению, должна была находиться земля, стирая все детали и заслоняя собой здания. Только флаги на крыше Президентского дворца еще виднелись над этой лишенной цвета завесой, но остальной город исчез. Возможно, это мираж, вызванный жарой, подумал Адам, а может быть, с ним что-то не так. Он очень устал. Слышно тоже ничего не было, даже когда они подошли совсем близко к этому нечеловеческому скоплению человеческих тел. Его снова обволокла та же тишина, что и в компании Зет, то же отсутствие шума, тяжелое, как под водой. Когда он погружался в море с головой и опускался ниже, пока не коснется вершины рифа, ощущение было очень похожее: беззвучная пустота, давящая на виски.

Они вступили в жаркую человеческую массу, в прогорклый запах нестираной одежды и немытых тел. Дин пробирался сквозь толпу, словно сквозь густую листву, одной рукой расталкивая людей, а другой держа Адама за запястье. Окружающие их тела подавались, почти не сопротивляясь, все взгляды были устремлены в какую-то невидимую точку вдалеке. Они погружались в это болото все глубже, и наконец Адам услышал тот же голос – ритмичный, уговаривающий, властный. Невозможно было определить, где находится говорящий, голос доносился отовсюду, становясь громче по мере того, как они продвигались вперед. Он звучал еще требовательнее, чем раньше, потом ускорился, красивый баритон превратился почти в шепот, и каждый слог, сжатый для большей выразительности, был настойчив, как поток воды, пробивающийся сквозь трещину в стене. Прошло уже больше двух часов с начала речи, но голос, судя по всему, не уставал.

Теперь Адам мог видеть сверкающий белый камень Дворца, появляющийся из-за людских голов; они пробирались все медленнее, теперь им больше не уступали дорогу, все стояли не шевелясь – стена из гладких, обнаженных торсов.

– …Мы приближаемся к моменту, когда каждый, кому небезразлично будущее человечества, должен будет бороться…

Дин продолжал сжимать запястье Адама, хотя они остановились; Адам отступил на полшага, но дальше отстраняться было некуда, сзади уже напирали. Вдруг пространство вокруг него исчезло, воздух кончился, остался только затхлый солоноватый запах кожи и волос, который прорывался в нос и рот и наполнял легкие. В толпе произошло какое-то движение, содрогание, подкатывающее все ближе, а потом кто-то наступил ему на ногу, больно придавив пальцы, и тут же чей-то локоть врезался ему в ребра, но упасть Адам не мог, потому что вокруг были люди, жавшиеся со всех сторон.

– …Мы должны подняться, подняться и бороться, бороться, чтобы жить как свободные люди, какими задумал нас Бог.

В толпе раздался вопль, невнятный рев, который складывался из тысячи разных слов, выкрикиваемых одновременно; потом рев повторился, нарастая и резко затихая, как внезапный шквал на море, когда дождь приходит из ниоткуда, обрушивается с неба, взбивая волны в пену, а в следующее мгновение заканчивается, и снова воцаряется спокойствие. Адам обнаружил, что не может дышать. Он знал, что его рот открыт, что грудь поднимается и опускается, и тем не менее он знал, что не дышит. Может быть, я умру, подумал он, умру в одиночестве в этом море тел. Поискав глазами Дина, он разглядел только часть его лица, потому что кто-то вклинился между ними. Он все еще чувствовал руку Дина, крепко сжимавшую его запястье. Однако определить, где это запястье, было невозможно – рука Адама была вытянута, отведена далеко от тела, и он ее не видел. Я умру, осознал он со странным спокойствием. Теперь все равно ничего не поделать. Еще один вопль прорезал воздух, и на этот раз он не затихал, а становился все громче: это были радостные возгласы миллиона человек. Адам почувствовал, как этот звук отдается в костях, было совершенно невозможно отделить его от собственного тела.

И вдруг все опрокинулось, и его голова с глухим звуком стукнулась о сухую землю. Он уткнулся подбородком в грудь, но в этот момент ощутил резкий удар по затылку – туда впечатался чей-то каблук. Еще один удар, на этот раз в ухо, наполнил его сознание глухим звоном, заглушившим все остальное. Дин больше не держал его, и Адам прикрыл голову обеими руками. Подтянул колени к лицу, свернулся калачиком – так стало легче. Он чувствовал на бедрах, ляжках и икрах тяжесть чужих шагов, чувствовал толчки, когда люди спотыкались о него. На череп что-то чудовищно давило изнутри, как будто голова вот-вот расколется, звон в ушах превратился в глухой шум; он больше не понимал, где находится.

Ну же. Бежим. Это был Дин, который схватил Адама за руку и грубо дернул вверх, впиваясь ногтями в мягкую плоть подмышки. Теперь уже Адам наступал на распростертые тела, время от времени спотыкался и тяжело падал на чью-то спину, выставив вперед локти. Вокруг снова образовалось пространство, и он увидел кровь на лицах, синяки на голых торсах, открытые рты с разбитыми губами. Окровавленные лица выражали не страх и не гнев, а смесь возбуждения и опустошенности, как будто обитатели этих тел давным-давно их покинули. Ужасный шум все еще тяжело висел в воздухе, но теперь он стал раздробленным и прерывался отчетливыми криками отдельных мужчин и женщин, крики эти долетали до Адама даже сквозь глухой звон в ушах. Различал он и другой звук, который, как ему казалось, где-то слышал раньше, – серию коротких отрывистых щелчков, тра-та-та быстрыми очередями. Выстрелы, подумал он и сам удивился, откуда он это знает. Позже Дин сказал ему, что это стреляли в воздух в честь победы революции, в ознаменование Года жизни в опасности, но Адам сомневался.

Адам полностью сосредоточился на беге. Все силы уходили на то, чтобы поспевать за Дином, который то и дело оборачивался с безумным ликованием в глазах. Адаму было не до размышлений, он мчался что есть мочи по улицам огромного города, стараясь не отставать от Дина, грудь ходила ходуном от напряжения. Он мог дышать, он снова мог дышать.