Когда зазвонил телефон, Маргарет сразу поняла, что это Билл Шнайдер.

– Есть новости, – сказал он.

Несколько минут она слушала молча. Билл всегда предельно ясно излагал, что ему известно и чего он хочет. На мгновение она вспомнила все, что он наговорил ей, когда они впервые встретились много лет назад. Он был очень прямолинеен, а она очень доверчива. Ей не хотелось вспоминать о тех временах, но и перестать вспоминать не получалось. Она несколько раз сказала «да» и «м-м» и наконец повесила трубку. Разговор вышел не слишком долгим.

– Ты пыталась говорить вполголоса, – заметил Мик. Глаза он так и не открыл. Он был слишком крупным для узкого азиатского диванчика, и ему пришлось лечь на бок, упираясь в подушки, со стороны эта поза выглядела крайне неудобной. – Как-то это подозрительно звучало.

– Вовсе нет, – ответила Маргарет, садясь. – Я просто старалась никого не разбудить.

Она и сама не заметила, как крепко уснула в кресле, а проснулась с неприятным хрустом в шее, которая сейчас мстила ноющей болью. Где ей только не приходилось спать: на голых досках в длинном доме даяков, под сопение свиней за стенкой; на земляном полу хижины на берегу Сепика; в кузове грузовика по пути к Бромо, привалившись к мешкам с рисом, среди загаженных клеток с курами. И спалось ей тогда неплохо, она никогда не просыпалась с больной спиной, затекшей шеей или сведенной судорогой рукой, как это регулярно случалось в последнее время. Она не могла припомнить, чтобы хоть раз, проведя ночь под навесом в джунглях, наутро чувствовала себя неважно, испытывала смутный ужас и гадала, чем заполнить предстоящий день. Тогда дни словно текли сами по себе, часы летели, и ей вечно не хватало времени, чтобы все успеть. Теперь же у нее осталось только время, а время порождало пространство, и занять это пространство было нечем.

– Мик, ты когда-нибудь просыпался со страхом перед тем, что тебя сегодня ждет? – спросила она.

– Обычно у меня сильное похмелье и все, чего я хочу, – это найти аспирин. Или чего-нибудь выпить. Так что нет, никакого страха, только потребность прочистить мозги. Но не пытайся сменить тему. Что сказал Шнайдер?

– Тсс, – Маргарет приложила палец к губам, – разбудишь Адама.

Ночь быстро перетекала в раннее утро, но в эти сумеречные мгновения все еще царила тяжелая тишина, нарушаемая лишь скучающим тявканьем собаки вдалеке.

– Билл думает, что Карла репатриируют. Кажется, его схватили во время облавы на коммунистов. Они не ожидали обнаружить голландца, он просто попался им в сети – знаешь, как какая-нибудь доисторическая рыбина, которую все считали вымершей, но вдруг вытащили с большим уловом сардин. Его схватили по чистой случайности, он был настолько вне поля их зрения, что мог бы остаться незамеченным, но, похоже, в наши дни нигде не спрятаться, Мик. Армия повсюду запустит свои щупальца.

Теперь залаяли и другие собаки, лениво перекликаясь через кучи мусора, которыми были завалены улицы. Влажный воздух пах свежестью, но через несколько часов снова станет жарко и пыльно и память о вчерашнем дожде испарится в охряное небо.

– Сначала его держали с коммунистами – фермерами и рыбаками с островов. Ты же представляешь, какие они – бестолковые мужланы. Впадают в панику при виде белого и либо пытаются спихнуть за него замуж свою дочь, либо сажают его за решетку. Потом его перевели в Сурабаю, и тут след теряется. С Восточной Явы вылетела пара рейсов с репатриантами, но Билл не нашел никаких данных о нем в списках. Он думает, что Карл здесь, в Джакарте, ждет, когда его отправят обратно в Голландию. Люди Билла пытаются разузнать побольше, но это непросто. В наши дни за доллары все не купишь, и, кроме того, никто в этом не заинтересован. На горизонте замаячили дела поважнее. Даже Билл так говорит. Он был честен относительно наших шансов найти Карла. Считает, что ничего хорошего нас в будущем не ждет. Ты был прав, Мик. Вот-вот начнется что-то страшное.

– Это все коммунисты, да? Они впадают в немилость, и Сукарно не знает, то ли ему лечь с ними в постель, то ли отчекрыжить им яйца.

– Так говорит Билл. Советы и китайцы накачивают Индонезию деньгами, но никто не знает, куда и на что эти деньги идут. Солдаты очень нервничают из-за всего этого – они не знают, чего ожидать.

– Никто сейчас ничего не знает.

Маргарет наблюдала, как Мик потянулся за своей давно опустевшей бутылкой из-под пива и поскреб ногтем остатки этикетки.

– Я просто не могу смириться с тем, что где-то на Яве сидит белый человек, а мы не можем его найти, – сказала она. – Нет, я не собираюсь с этим мириться.

– Заведомо проигрышная позиция, дорогая. В этой стране больше ста миллионов жителей. Почему индонезийцы должны переживать о каком-то пропавшем белом европейце, когда они умирают от голода и находятся на грани гражданской войны? Голландцы для нас уже далекое прошлое, разве ты сама не видишь? Даже если твой друг в Джакарте – а нет никакой гарантии, что он здесь, – нам все равно нужно искать его в самом большом, грязном, убогом и коррумпированном городе мира. Шансов нет.

– Вот в этом и состоит твоя проблема. – Маргарет повысила голос. Она ощущала необычный прилив сил, боль в шее прошла, и она больше не чувствовала себя вялой. – Ты смиряешься и просто плывешь по течению. Сколько я тебя знаю, ты всегда был таким. Это адски злит. Что ты мне сказал, когда мы впервые встретились? «L'action c'est pas la vie, так зачем стараться?» – или еще какую-то чушь в этом роде.

– На самом деле там было L'action n'est pas la vie, mais une façon de gâcher quelque chose, un énervement[33]. Это из Рембо.

– Неважно. Вот поэтому ты до сих пор третьеразрядный писака, который строчит в посредственные газеты. У тебя блестящий ум, ты находишься в одном из самых жарких политических климатов в мире – и все равно выбираешь сидеть сложа руки. Мы можем найти Карла. Это не так уж сложно. Ну давай же. У тебя множество контактов в Джакарте. Обзвони своих друзей-журналистов. Я поговорю со своими знакомыми, покопаю еще – у меня нюх на такие вещи. Мы его найдем. Не будь же таким пораженцем. И перестань, пожалуйста, ковырять эту бутылку.

– Ты так и не сказала, почему этот Карл де Виллиген для тебя настолько важен. Видимо, он твоя давняя любовь, в существовании которой ты никогда не признавалась.

Маргарет посмотрела ему прямо в глаза, раздумывая, не открыть ли ему всю правду: что иногда она просыпается ночью и во всех подробностях помнит, как выглядел Карл в полумраке балийских сумерек и как она была влюблена в свои шестнадцать, уже тогда зная, что четверть века спустя будет возвращаться к этим воспоминаниям.

– Это сложно, Мик. Мы были очень близкими друзьями. Пожалуй, он что-то значил для меня, хотя я так и не поняла, что именно. Но неужели ты правда считаешь, что я из тех женщин, которые будут вздыхать по мужчине? Ты хоть думай, что говоришь, Мик Мацукис. Я делаю это ради мальчика. Я хочу вернуть ему отца. А ты нет?

– Кстати, что мы собираемся делать с мальчиком?

Маргарет помолчала. Ее первым побуждением было постоянно держать Адама при себе. Она чувствовала себя неуютно, оставляя его дома одного. Он был слишком уязвим, слишком беспомощен. Но мысль о том, что она может потерять его, пугала еще больше.

– Он останется здесь, – сказала она, понизив голос, – брать его с собой слишком опасно. Может быть, я позвоню Дину и попрошу его присмотреть за Адамом. Давай просто переживем сегодняшний день и посмотрим, что будет дальше.

Рассвет наступил стремительно и обыденно, ночная темнота уверенно сменилась мутной утренней дымкой, одна бесцветность торопливо, даже дежурно перешла в другую. В этом не было ни торжественности, ни застывшего мгновения щемящей красоты, когда можно задуматься о жизни и о любви, потосковать по уже утраченному или еще не сбывшемуся. Перемена была беспощадной, ловкой и совершенно несентиментальной – в типично азиатском духе, подумала Маргарет. И ей это нравилось. Она вырывалась из плена ночи со всеми ее ограничениями в напряженные дни, которые давали возможность добиться задуманного.

– Я свяжусь с тобой после обеда, – сказала она, занявшись кофе. – И помни, Мик, это и твой большой шанс тоже. До самой грандиозной истории в твоей жизни рукой подать, и она подписана твоим именем.

=♦=♦=♦=

Казалось, вся Джакарта облачилась в мерах путих, красное и белое. Флаги молодой республики свисали изо всех окон и реяли повсюду на поспешно установленных флагштоках. Эти два цвета украшали улицы всеми мыслимыми способами: гигантские транспаранты, словно вуали, укрывали фасады зданий; над дорогами были натянуты ручейки трепещущих на ветру крошечных флажков, напоминающих скворцов на проводах; работники городских служб расписали стены огромными картинами – на одной из них изображался водопад, низвергавшийся на зрителя красно-белым каскадом; грузовики были раскрашены наполовину в красный, наполовину в белый; девочки вплетали в волосы красно-белые ленточки и ели красно-белые конфеты; молодые парни, садившиеся по трое на один мотоцикл, петляли между красно-белыми машинами по красно-белым дорогам в своих красных или белых банданах, воинственно развевающихся за спиной. И повсюду было лицо президента, который гордо взирал на свой красно-белый город, мужественное и благодушное – и на добрые несколько лет моложе самого президента, потому что было запечатлено в момент обретения независимости в сорок пятом году. По крайней мере, хоть какая-то передышка от серости, думала Маргарет, и тем не менее все это уже начинало ее утомлять. Она была свидетельницей тринадцати празднований Дня независимости, каждое из которых было пышнее предыдущего и знаменовалось сооружением очередного грандиозного «подарка» нации – какого-нибудь бесполезного футуристического памятника, стадиона или тематического парка. Она успела привыкнуть к этой помпезности, и ее уже ничего не восхищало. Она вспоминала – без сожаления, но с оттенком грусти, – как будоражили первые Дни независимости, сколько надежд сулили. Она только приехала из Европы, и ее жизнь была на пороге перемен, как и жизнь этой новорожденной страны с ее молодым президентом. Маргарет была готова к переменам, готова вкладываться в предстоящее ей дело, и индонезийцы были готовы тоже. Теперь она осматривалась и думала, что они сбились с пути, но она не позволит им утащить и ее за собой.

Она попыталась вспомнить не только внешний облик – и свой, и города, – но и переполнявший ее тогда оптимизм. Картины всплывали перед глазами без особого труда. Улицы были грязными, асфальт лежал далеко не везде, даже центр, казалось, состоял из кампунгов, плавно перетекавших друг в друга и жавшихся к черному каналу, в котором люди мылись и на берегу которого проводили всю жизнь. Пахло сточными канавами и нечистотами (это как раз не изменилось за годы), но еще, как она помнила, пахло камфорой – древесный, дурманящий аромат, который укреплял дух и улучшал самочувствие, – словно в воздухе было разлито таинственное снадобье и для оздоровления достаточно было просто дышать. Гораздо труднее было снова нащупать этот источник силы, это ощущение, что любые обиды и раны излечимы, нет ничего непоправимого, каждая цель достижима. Это ведь было не так давно, в конце-то концов, – так почему же она не может возродить в себе это чувство? В то время все, на что она смотрела, таило в себе потенциал, даже Билл Шнайдер.

Она остановила такси возле Пасар-Бару и вошла в лабиринт торговых рядов с краю большого базара, стремительно переместившись из яркого солнечного света в густой мрак. Проходы были узкими, пахли сыростью и освещались керосиновыми лампами даже днем; тускло-желтый газовый свет только усиливал окружающую тьму. Она шла мимо прилавков со стопками тканей, пахнущих застарелым нафталином, с дешевыми серебристыми изделиями ручной работы, которые посверкивали под лампами, с вяленым мясом, сухофруктами, лентами из рафии, резинками, шнурками. Она знала дорогу к кофейне, где ее ждал Билл.

– Привет, радость моя, – сказал он.

– Меня передергивает, когда ты так говоришь.

– Были времена, когда не передергивало. Знаешь, я очень хорошо это помню.

Он пригладил свои жидкие волосы, хотя они и без того лежали безупречно. За те годы, что Маргарет его знала, волосы у него не поредели, он и в юности выглядел как школьник-переросток, втиснутый в тело мужчины, как тот, кто до срока научился жестам взрослых людей, не понимая по-настоящему, что эти жесты означают. А теперь, когда он стал взрослым, было слишком поздно возвращаться к невинности юных лет. Судя по всему, только Маргарет и видела эту его сторону. Ей казалось, что она ухватилась за частичку добра в нем и захотела присвоить ее себе. В начале осеннего семестра – его первого и ее последнего – она заметила, как он разговаривал с группой друзей на главной площади Колледжа искусств и наук. На нем были синий блейзер и серые фланелевые брюки, и он медленными, вальяжными движениями приглаживал волосы – точно так же, как сейчас. Сначала она решила, что это машинальный жест, вызванный нервозностью, но, пообщавшись с ним несколько раз, поняла, что он не из тех, кто часто нервничает. Может быть, для него важно ощущение контроля, подумала она, хотя и не была в этом уверена. Он пригласил ее на свидание. Они покатались по берегу озера Сенека и съели мороженое в Джениве, гадая, как выглядит давшая название этому месту швейцарская Женева. И когда Билл накрыл ладонь Маргарет своей, та показалась легкой, словно детская, – бледная, в веснушках, она то и дело нервно подрагивала. А потом, много лет спустя, когда он появился в Джакарте, Маргарет повела его в порт Сунда Келапа посмотреть на старые рыбацкие лодки, и он сказал: «Ого, я никогда не видел ничего красивее», как будто действительно так считал, как будто наткнулся на совершенно новый мир и именно Маргарет помогла ему этот мир обнаружить. И в тот момент, поразившись невинности Билла, она решительно разлюбила Карла (точнее, память о Карле). Это она помнила отчетливо. Она рассказала ему, как в подростковом возрасте влюбилась в голландского художника на Бали, да-да, влюбилась, вот именно, глупая девчачья влюбленность, и Билл рассмеялся: «Забавно». А теперь он использует это против нее.

– Прости, Билл, я не знаю, смогу ли дать тебе то, что ты хочешь.

– Конечно, сможешь, радость моя, я не прошу многого. Ты уже делала это раньше.

Он наклонился через стол и коснулся ее предплечья. Маргарет ожидала, что его рука будет влажной, но она оказалась сухой и гладкой, как и двадцать лет назад.

– Сейчас все по-другому, – сказала она. – Студенты мне больше не доверяют. Они не уважают меня.

– Это не та Маргарет, которую я знаю. Надеюсь, ты не пытаешься намеренно уклониться от ответной помощи.

– Честно, Билл. Я просто… я просто больше не держу руку на пульсе.

– Послушай, Маргарет. – Он снова провел ладонью по лбу. Его тон внезапно изменился, стал более спокойным, не таким заискивающим. Пальцы, касавшиеся ее руки, показались вдруг до странности тяжелыми. – Мне нужны имена. Имена коммунистов. Этот университет – рассадник протестных настроений. Я должен знать, кто зачинщики и что они замышляют. А у тебя есть возможность это выяснить. У нас тут ребята, только что пришедшие из аспирантуры, заседают у себя в кабинетах и анализируют политические тенденции, пытаясь предсказать, что произойдет в ближайшие месяцы, а толку никакого. Один доктор лингвистики, который свободно говорит на стандартном индонезийском и традиционном яванском, разбирает все выступления Сукарно за последние десять лет, чтобы определить, как тот мыслит и что собирается делать дальше, – и знаешь что? Мы до сих пор понятия не имеем. Помнишь тот выпад полгода назад, когда Дин Раск заявил, что Индонезия больше не получит помощи? Во всех газетах мира Сукарно кричал: «К черту вашу помощь!» Этот умник написал отчет на двадцать страниц, посвященный одной-единственной фразе. И к какому выводу он пришел? Что Сукарно не нуждается в помощи США. Господи боже мой. Но ты-то знаешь, Маргарет. Ты многое слышишь. Ты одна из нас, но в каком-то смысле и одна из них тоже. Что насчет твоих коллег? Я слышал, у твоего ассистента любопытная биография.

– Дин? Ты с ума сошел.

– У меня есть информация, Маргарет, секретные сведения. У вас что-то затевается, и что-то серьезное. Мне нужно знать, что это такое и не повредит ли оно нашим интересам.

– Нашим интересам? Что это значит? Много лет я доносила тебе на студентов, потому что думала, что ты хочешь как лучше, потому что ты был здесь чужим и эта информация должна была помочь тебе, чтобы ты помог Индонезии. Вот что ты говорил. Боже, какой я была дурой. Если бы мы не были… нет, забудь об этом. Это безумие. Какие у тебя сведения о Дине? Это же немыслимо, чтобы он представлял хоть какую-то опасность.

– Я не могу рассказать тебе, Маргарет, но ты должна мне поверить. Пожалуйста. Просто сообщай мне обо всем, что тебе удастся выяснить. Можешь считать, что я преувеличиваю, но твоя страна нуждается в твоем содействии. Твои соотечественники в нем нуждаются. Мир сошел с ума, и Америке необходима любая посильная помощь, чтобы она могла помогать другим. И не забывай, я делаю все, что в моих силах, чтобы найти твоего друга.

Маргарет промолчала. В ее голове начали было складываться варианты остроумных, язвительных ответов, но тут же забылись. На самом деле ей больше нечего было сказать.

Рука Билла все еще лежала на ее руке.

– Приходи ко мне завтра, – внезапно сказал он, словно в его мыслях всплыло какое-то давно позабытое светлое воспоминание, и его пальцы легонько сжали ее запястье, скорее умоляя, чем угрожая. – Сукарно будет выступать перед камерами всего мира. В этом году его речь на День независимости обещает стать незабываемой. Накал страстей гарантирован. Давай послушаем ее вместе? Я думаю, что смогу организовать нам проход в Президентский дворец – мой друг все устроит. Пожалуйста, соглашайся – это напомнит мне о первых днях здесь, когда мы с тобой слонялись по городу. Ты увидишь своих старых знакомых, и кто знает, вдруг кто-то из них окажется тебе полезен.

Просто откажись, подумала Маргарет. Она медлила. Затаенное волнение в голосе Билла ненастоящее, сказала она себе, ему плевать на тебя, на ваше прошлое и даже на самого себя. Этот человек – актер, обманщик, это часть его работы.

– Хорошо, – ответила она. – Я приду.