Этой ночью с Адамом происходит что-то странное – или, вернее говоря, что-то странное происходит с его снами.

Когда на него накатывали первые теплые волны дремоты, он ощутил присутствие чего-то особенного, что прежде не сопровождало его сон. Это был запах – приятный, сложный, с легким молочным оттенком, запах комнаты Маргарет. Повернув голову так, чтобы уткнуться носом в подушку – ее подушку, – он сделал глубокий вдох. Аромат был не очень сильным – казалось, он витал над постельным бельем, испаряясь, если вдыхать его слишком много и слишком быстро. Если Адам пытался удержать его обонянием, он исчезал, но рано или поздно возвращался. Он существовал задолго до Адама, был везде и во всем, укутывал собой и защищал, одновременно убаюкивал и подбадривал.

И в эту ночь, из-за запаха или по какой-то другой непостижимой причине, его сны становятся яснее и четче, более того, они даже как будто не сны вовсе.

Это воспоминания. Адам понимает это, хотя и спит. Воспоминания о его Прошлой жизни.

Сегодня ночью к нему снова приходят образы, как это иногда бывает, но они не растворяются в ужасной пустоте и не мерцают еле-еле на грани сна и яви. Нет, они плывут по течению, как обломки кораблекрушения, и цепляются друг за друга, образуя плот воспоминаний.

Он находится в комнате, маленькой квадратной комнате с бетонным полом, гладким почти до блеска, но не ощущает этой гладкости. Ноги тяжелые, словно налитые свинцом. И вот почему: он обут. Обычно он не носит обувь. Он опускает взгляд на свои ноги и видит парусиновые туфли, потертые на мысках – там, где их начищали грубой щеткой. Резиновые подошвы скрипят, когда он болтает ногами. Это отчетливый образ, но приведет ли он к чему-то еще?

Да. В комнате есть еще люди – трое, если быть точным. Один из них одет в белую рубашку с длинными рукавами, закатанными до локтей. На предплечьях золотятся тонкие волоски, поблескивают на свету. У него волосы цвета песка, а голос не такой, как у других. Это Карл. Он разговаривает с другим мужчиной или, вернее говоря, слушает его. Голос этого мужчины звучит спокойно и мелодично, как первые робкие ноты песни. Он пытается в чем-то убедить Карла. Адам знает, что возникла какая-то загвоздка. Что-то не так. Он знает, что Карл должен забрать его, но второй мужчина говорит что-то, чего Адам не понимает. Он слышит только голос, упрашивающий, настаивающий, и внезапно ему становится страшно.

В открытое окно он видит серебристо-зеленые листья одинокой кокосовой пальмы, длинной и тщедушной, торчащей из-за низкорослого кустарника. Это единственное цветное пятно посреди выбеленного засухой пейзажа. Да, здесь засуха. Жарко. Адама вдруг охватывает усталость, сознание уплывает, и он проваливается в глубокий сон.

=♦=♦=♦=

Джохан. Просыпайся, милый. Все хорошо? Ты слишком много спишь, детка. Ты весь день провел в постели, уже почти стемнело. Папа рассердится, если увидит, что ты снова спишь. Ты же знаешь его характер. Посмотри, что мама тебе купила, твой любимый куих лапис[28]. Адой, ну что ты все время такой сонный? Бедняжечка моя, только посмотри на себя. Давай же, саянг[29], не валяйся целыми днями в кровати. Вся жизнь проходит зря. А? Не бурчи. На вот, выпей свой «Майло». Мама добавила побольше молока, чтобы твоя кожа стала еще лучше. Когда я впервые тебя увидела, я сказала себе: айо, какая гладкая кожа у этого мальчика. Ты даже маленький был красивый. Все остальные были такие безобразные дети, чернявые и тощие. Что? Не надо джелинг мата[30]. Может быть, поужинаем где-нибудь сегодня вечером, только ты и я? А Фара и Боб пусть сидят над своими домашними заданиями. Пойдем-пойдем, мама тебя угостит. Мне так хочется. Папа вечером будет в клубе с друзьями. А мы сходим в какое-нибудь симпатичное местечко, ладно?

В лифте, пока они поднимались в ресторан, играла песня, американская песня, которую постоянно крутили по радио. Джохан не знал, как она называется и кто ее поет, он узнал только отрывки припева. То ли «как привыкнуть к тому, что влюбился в тебя», то ли «лишился тебя», он не мог разобрать, что там за слово. В лифте с ними ехала молодая китайская пара. Женщина знала весь текст, а мужчина – только последние строчки. Он пропел их фальшиво, детским писклявым голоском, и она захихикала. Тебя-а-у. Тебя-а-у. Ее роскошные блестящие волосы были уложены волной, которая обрамляла одну сторону лица и заканчивалась завитком. У нее были густые ресницы и подведенные черным глаза. Джохан подумал, что она хочет быть похожей на Чэнь Баочжу или на какую-нибудь гонконгскую певицу. Она весело смеялась и смотрела на потолок лифта так, будто над ними не было крыши и она могла видеть луну или, может, стаи птиц, летящих по ночному небу.

Их уже ждал стол прямо у стеклянной стены, откуда открывался вид на огни погружающегося в темноту города. Недавно, во время каникул на море, Джохан пошел купаться поздно ночью, когда все остальные уже спали. Он тихонько выбрался из их прибрежного шале, вошел в теплую прозрачную воду и поплыл над коралловыми полями, которые в лунных лучах напоминали размытую карту неизвестного мира, где границы были подвижными и очертания стран постоянно менялись. На глубине, в черной воде, он увидел пятна флуоресцентного сияния – может, это были жемчужины или морские обитатели, а может, так удивительно преломлялся свет луны. Когда он вернулся, его ждала Фара, по-турецки сидевшая на песке. Она сказала: «Опасно заплывать так далеко в одиночку», но сказала мягко, будто не совсем всерьез, а потом спросила, что он видел, и Джохан рассказал ей о ярких огнях в темном бездонном море. «Давай посмотрим вместе», – предложил он, и ей хотелось, но она так и не решилась. Он не мог перестать думать об этих огнях. Даже сейчас.

Ау, дружочек, ты не можешь оторваться от окна? Я понимаю, вид красивый, но можно же хотя бы иногда и на маму посмотреть. А то как будто ты никогда ночного города не видел. Чем ты, в конце концов, занимаешься каждый вечер? Я спрашиваю Фару, и она мне: «Ой, мамочка, ты не волнуйся, мы просто ходим в кино, покупаем что-нибудь с лотков, отдыхаем с друзьями». Ага, конечно, отдыхаете вы. Я догадываюсь, что ты не тех-тарик[31] пьешь. Каждый раз, когда мы встречаемся с подругами, я боюсь, что они скажут что-нибудь о тебе, особенно миссис Тео. Она любит сказать что-нибудь вроде: «Слышала, твой-то Джохан пользуется любовью у девочек». Терпеть этого не могу. Ну, Джохан, что же мне с тобой делать? Ты всегда был таким хорошим мальчиком.

Город под ними медленно куда-то плыл, огни мигали, тени смещались. Джохан чувствовал усталость и легкое недомогание. Ему надо было двигаться. Ему надо было сидеть в машине и быстро мчаться в ночь, а не сидеть здесь за столом.

И кроме того, Джохан, дети каждую ночь попадают в неприятности, хорошие ребята из хороших семей, не только хулиганы из Селаянга. Эти отряды избивают всех, кто под руку попадется, просто потому что им так хочется. Как стемнеет, для них нет разницы, гангстер ты или обычный мальчик. Ты хоть представляешь, какой будет позор, если… если с тобой что-то случится? Папино положение… Нет, даже думать об этом не хочу.

Я не попаду в неприятности. Обещаю. Не волнуйся, мамочка.

Детка, мама вовсе не говорит, что ты занимаешься какими-то нехорошими делами, мама говорит быть осторожнее, только и всего. Ну, что тут вкусненького? Это совершенно новый ресторан, только открылся. Я две недели просила твоего папу: пожалуйста, своди меня туда. А он мне: нет, слишком дорого. Глупости! Видел бы ты, сколько он сам на другие вещи тратит. Заказывай все что захочется. Мы же собираемся отлично провести время. Будешь австралийский бифштекс? А мне, может, взять омара термидор?

Мне все равно, возьми что-нибудь на свой вкус.

Смотри, смотри! Видишь? Ресторан правда вращается!

Да, мамочка, я чувствую. – Это была ложь. Он ничего не чувствовал.

Ого, ты погляди, какой вид, Джохан. Когда мы с папой переехали сюда сразу после войны, здесь ничегошеньки не было – ничего! А теперь посмотри. Боже мой, как все изменилось за каких-то десять лет. Когда ты был маленьким, здесь был просто большой кампунг[32], помнишь?

Принесли заказ, и он съел свою порцию, хотя и не был голоден. Он аккуратно резал мясо и наблюдал, как нож медленно рассекает бескровную плоть. Время от времени он промокал губы уголком салфетки и подливал матери в стакан воды со льдом.

Так приятно сидеть с тобой в ресторане. Иногда маме просто необходимо показать, как сильно она тебя любит. Ты всегда был для меня особенным. Мой идеальный сынок.

У тебя есть еще Боб.

Да, и Боб, конечно. Но Боб родился позже. А ты был моим малышом, только моим. Кстати, я не знаю, почему папа стал называть его Бобом, когда он был еще младенцем. Дорогой, говорю, мы зовем Джохана Джоханом, а Фару Фарой, так почему же Хишам стал Бобом? Но он просто… ну, ты и сам знаешь, какой он. Иногда с ним не стоит спорить.

Он любит Боба. Боб – его настоящий сын, который очень на него похож.

Не говори так, милый. Папа любит и тебя тоже.

Ты же знаешь, что это не так. Не притворяйся. Он меня ненавидит. Ему даже смотреть на меня тошно.

Мне больно слышать, когда ты такое говоришь. Я бы хотела, чтобы ты перестал все время злиться на нас с папой. Возьми свои слова обратно.

Зачем вы меня усыновили?

Ну, милый, мы же обещали, что никогда больше не будем говорить об этом. Зачем нам все время возвращаться в прошлое? Вся эта история произошла в другом мире, детка, и его больше не существует. Почему ты продолжаешь о нем вспоминать?

Мне нравится о нем слушать. Не знаю почему. Я все думаю – может быть, однажды ты расскажешь мне что-нибудь другое. Прости, мамочка, я не сержусь на тебя. Пожалуйста, расскажи, мне от этого легче.

Ты же знаешь, я долго не могла забеременеть. Мы очень старались, и вся папина семья спрашивала: когда же у Сальмы будет ребенок? Когда же у Сальмы будет ребенок? Как будто это была моя вина. Вот тогда-то мы и отправились в Индонезию. Папа сказал, что нам нужно уехать куда-нибудь далеко-далеко, уж не знаю почему. Он всю дорогу со мной не разговаривал. Вот, этого я тебе раньше не говорила. Но когда я увидела тебя, я поняла. Я поняла, что нашла своего малыша, своего самого родного сыночка.

Ладно, извини, что спросил. Не плачь, мамочка. Я не хочу, чтобы ты была несчастна.

Ресторан как будто вообще не вращался. Джохан выглянул в окно и увидел, что ничего не изменилось. Пятна света больше не двигались. Он смотрел на силуэты холмов вдалеке, на вздымающиеся и опадающие склоны и думал, что если вглядываться долго и пристально, то, может быть, он увидит, что они извиваются, как фонарики в форме драконов, которые китайские дети вешают во время Праздника середины осени, зажигая свечи и ставя их в пустые драконьи животы, чтобы они там мерцали, плыли и отбрасывали на стены причудливые шелковистые тени. Но он знал, что холмы и город не сдвинутся с места, как бы он ни старался.

Мамочка, – сказал он уже мягче, – ты расскажешь мне еще раз о моем брате?

Нет, пожалуйста, Джохан, я терпеть не могу об этом говорить. О боже. – Она вытерла глаза тонким носовым платком. – Мне нехорошо становится, когда я вспоминаю, как… ох, как он… Да, нехорошо… Счастье, что ты этого не видел. И твой брат, твой единственный брат – это Боб. Не забывай об этом, милый.

Хорошо. Прости, мамочка.

Я, кажется, не смогу доесть. Тут слишком много для меня.

Ты уверена, мамочка? Выглядит аппетитно. У меня вот очень вкусное блюдо.

Уверена. В любом случае мне нужно следить за фигурой.

Прости, мамочка. Я больше не буду спрашивать тебя об этом. Обещаю.

На другом конце зала китайцы, с которыми они ехали в лифте, тянулись друг к другу, соприкасались самыми кончиками пальцев, просто чтобы убедиться, что другой человек рядом, чтобы знать, что они смогут ухватиться друг за друга и никогда не отпускать, если ресторан вдруг начнет вращаться как безумный. Джохан представил, как зал крутится все быстрее и быстрее. Ему хотелось посмотреть, что будет тогда делать эта парочка, потому что он знал, что удержаться вместе они не смогут.

Я только схожу в дамскую комнату, приведу себя в порядок, и поедем домой, милый. Что-то я устала, сама не знаю почему. Мне так жарко. Наверное, это возраст. Мой сын почти взрослый мужчина, что же тут удивительного? Я уже, считай, старуха! Дай мне пять минуток, а потом домой.

Оставшись за столом один, Джохан посмотрел на китаянку. На ней была облегающая блузка в цветочек с воротником в стиле ципао и очень короткими рукавами, которые обнажали ее руку, лежащую на столе локтем, предплечьем и ладонью. Парочка собиралась уходить в ночь, и Джохан ощутил прилив спокойствия, потому что знал, что скоро тоже поедет по этим улицам.

Двери лифта открылись, и из него вышли двое. Их лица заслонял букет орхидей на барной стойке, но Джохан видел, что руки парочки сплетены локоть к локтю, слышал подобострастное, нервное щебетание официантов и мог различить цвет упругой женской икры; стройность бедер юной девушки особенно бросалась в глаза на фоне тучной фигуры немолодого мужчины, когда их проводили к столику в дальнем конце зала, спрятанному в нише и идеально подходящему для тайных любовников.

Джохан встал и подошел к блестящему мраморному столу у входа в ресторан.

Пожалуйста, передайте счет моему отцу. Он вон за тем столиком. Да, Дато Зайнуддин. Просто скажите ему, что это от его сына. Джохан, да. Он оплатит мой счет.

В этом новом богатом городе, думал Джохан, жизнь – как течение в открытом море, влекущее тебя с непреодолимой силой. Плыть бесполезно, остается отдаться на волю волн и смотреть, куда они тебя вышвырнут. Давным-давно, еще ребенком, он представлял, как его забирает море. Он хотел, чтобы волны унесли его прочь, не оставив и следа. Если бы он решился, в этом дорогом ресторане сидел бы сейчас его брат, идеальный сын, мамино и папино счастье. Но тогда Джохану не хватило смелости, и вот он здесь.

Давай, мамочка, пойдем. Я обо всем уже позаботился. Пожалуйста, не говори так, это ерунда, правда, ерунда. Ты и без того даешь мне очень много карманных денег. Возьми меня под руку, аккуратно, двери сейчас закроются. Смотри, который час, уже поздно. Не волнуйся, я буду вести осторожно.