После ухода Маргарет Адам снова остался в одиночестве.

Оставаться в одиночестве у него получалось не очень. Он понял это за последнюю неделю, во время долгого путешествия от острова к острову и по нескончаемой Великой почтовой дороге через Яву. Минуты, когда он был предоставлен самому себе, выпадали редко. И на корабле с Пердо, и в автобусе до Сурабаи вокруг были люди, толкающие его со всех сторон, и голоса, выкрикивающие похабщину в его адрес. Ожидая автобус в какой-то деревеньке неподалеку от Джокьякарты, он целый вечер вынужден был терпеть болтовню пожилой мадурки, которая предавалась воспоминаниям о покинутой родине; сидя под пурпурными неоновыми огнями, он выслушивал ее рассказы о поножовщинах и привидениях. За три дня до этого, на пароме, пока его отчаянно рвало в темно-синюю воду, молодая пара рядом напевала песню о любви. Слова бешено вращались в голове – за морями, за морями жду тебя, жду тебя, – и от этого качка ощущалась еще сильнее. Но все же, несмотря на бесконечную какофонию и толчею, он начал осознавать, насколько одиноким себя чувствует и насколько ему это не нравится. За годы жизни с Карлом он никогда не сталкивался с одиночеством, с этим необычным состоянием оторванности от мира. Ему и в голову не приходило, что с ним может случиться нечто подобное. Более того, раньше он испытывал прямо противоположное желание – избавиться от Карла, остаться одному в том доме на берегу моря.

Во время бесконечной поездки на автобусе по Великой почтовой дороге, перемежавшейся остановками на ночь в безымянных деревнях, Адам пытался вспомнить, ощущал ли нечто подобное в приюте. Он никогда не оставался сам по себе, в этом сомнений не было. Вокруг всегда толклись другие мальчики, и хотя черты их лиц стерлись, их присутствие ощущалось все равно, зыбкий вихрь неясных силуэтов окружал его даже во сне. Но в этой призрачной толпе он никогда не чувствовал себя таким одиноким, как сейчас, потому что рядом все время был кто-то, кто не исчезал и не растворялся в бесформенной людской массе, – Джохан, чье лицо Адам, увы, вспомнить не мог. Он закрыл глаза. Автобус трясся, подпрыгивая на ухабах, сидеть было больно, металлические прутья давили сквозь тонкую виниловую обивку. Он знал, что через столько лет лицо Джохана не может чудесным образом всплыть в голове, но не удержался и начал опять воссоздавать облик брата – он часто это делал по вечерам, засыпая, – из немногочисленных обрывков, сохранившихся в памяти: идеально прямая спина (Джохан был самый высокий в приюте); бритая голова (это просто: бритыми там были все); удивительно длинные пальцы, причем все, кроме большого и мизинца, одной длины, будто ровно обрезанные по линейке; мочки ушей (или, по крайней мере, одна мочка) в форме крошечного мясистого цветка, который можно было бесконечно щипать, а раздавить нельзя, и, наконец, запах мыла, смешанный с чем-то более резким, скипидаром или керосином – насчет этого Адам не был уверен. Его даже уже не расстраивало, что лицо Джохана ускользало. Он воссоздавал саму сущность Джохана, представляя, как тот мог бы выглядеть сегодня, и боролся с желанием наделить брата конкретными чертами: глазами, губами, носом. Он знал – какие детали ни добавляй, все равно будет не то.

Он прошел в заднюю часть дома, где находился душ. Ванная комната походила на ту, что была у них с Карлом, только гораздо меньше и тусклее, цинковая крыша закрывала ее не полностью, подставляя оставшуюся часть бессолнечному небу. Одна половина пола была влажной и чистой, другая вся в звездочках птичьего помета и сухих листьях, которые еще не успели убрать. К крану был прикручен шланг, его конец уходил в ведро с отверстиями в донышке. Адам включил воду и стал смотреть, как струи, похожие на дождевые, падают на гладкий каменный пол. Дома у них был большой глиняный горшок, откуда они черпали воду ковшом и щедро обливались, и Адам сомневался, что от этих вялых ручейков много толку. Он забрался под редкий душ. Стоять голым под дождем было странно, и он не мог понять, приятно это или нет. Капли обволакивали тело, и через несколько минут Адам почувствовал, что вода его успокаивает, но, завернув кран, снова подивился этому странному способу мытья.

Но, по крайней мере, он ощущал себя чистым. Ему было противно не менять одежду целую неделю, противно, что люди смотрели на него как на бездомного оборванца. В Магеланге один китаец выгнал его из своего магазина, когда он зашел туда в поисках чего-нибудь съестного. Он только успел притронуться к пакету с сушеными кальмарами, а хозяин уже бросился к нему, размахивая палкой, как будто выгонял собаку, и Адам убежал с пылающим от стыда лицом, хотя не сделал ничего плохого. Пока он коротал время до отправления автобуса, бродя по вечерним улицам городка, приткнувшегося между двумя огромными горами, все смотрели на него с подозрением и опаской. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким грязным.

Он прошел на кухню и принялся нерешительно открывать один шкаф за другим, но обнаружил только остатки арахисовой пасты и несколько банок с чем-то под названием «равиоли», что совершенно ни о чем ему не говорило. Он поискал консервный нож, но не нашел. Дома с едой было намного проще. Когда Адам садился за стол, там уже стояла еда, которую готовила либо ибу Сом, приходившая через день помогать по хозяйству, либо сам Карл. Блюда всегда были простыми, особенно когда их делал Карл. Часто они ели обычный рис на пару (Карл так и не смог толком освоить эту премудрость, и поэтому рис получался тугими полусырыми комками) с самбалом[24] или маринованными огурцами. Ели быстро и молча, и Адаму хватало сообразительности не спрашивать, почему они не могут готовить то же самое, что ибу Сом, – Карл был сторонником простой еды. Адам знал, что это из-за «сочувствия к нашим согражданам» и «нежелания наживаться на чужом несчастье только потому, что у нас больше денег». На одном из таких спартанских обедов, хотя Адам не произнес ни слова, Карл поймал его взгляд и сказал: «Это просто напоминание». Адам не понял, о чем это должно напоминать, но предпочел не спрашивать.

Он открыл холодильник и обнаружил там кусок сырного кругляша, твердый и вонючий. На этикетке было написано: «Пекорино романо». Пахло очень непривлекательно, но воспоминания о домашних обедах раззадорили аппетит Адама, и он отрезал ломтик и съел. Потом нарезал оставшийся сыр и хотел было расположить кусочки на тарелке так, чтобы получился круг, но обнаружил, что они образуют миниатюрный атолл, как беспорядочные скопления кораллов, которые он видел на морском дне. Жуя сыр, он открыл блокнот и записал:

ЧТО НУЖНО РАССКАЗАТЬ МАРГАРЕТ

когда моего отца забрали, на нем была голубая рубашка это точно были солдаты, а не КПИ

(Коммунисты всегда убивают своих пленных, солдаты – не всегда)

(И я бы узнал коммунистов – они очень плохо одеты, потому что бедные)

единственное преступление моего отца состоит в том, что он родился иностранцем

я обыскал весь дом, но нашел только ваши с отцом фотографии

вы выглядели очень счастливыми

Адам вспомнил, как нервно рылся в бумагах Карла, боясь, что переступает какую-то неявную черту. Образ комнаты Карла – его маленький письменный стол, завитки его почерка, запах нафталина и старых книг – вставал в памяти ясно и четко.

Он оторвал взгляд от написанного. Радио то глохло, то опять прорывалось в эфир: индонезийские десантники… высадка в Малайзии… стычки с британскими войсками… гибель… предпосылка к вторжению. Ему показалось, что он услышал скрип отворяющихся ворот, но шума машины не было. Он подошел к окну и выглянул наружу: во дворе никого, только черно-белый кот со сломанным хвостом умывается в тени цветочных горшков. Повсюду валялись опавшие листья, и Адам заметил, что большинство растений засохло, листья сморщились и скрутились по краям. У них дома до такого никогда не доходило (одной из самых важных ежедневных задач Адама было следить за тем, чтобы цветы были политы). Он вернулся к своему списку. По радио звучал керончонг, приятный мотив с вычурными струнными переливами. Надо сосредоточиться, сказал себе Адам, надо рассказать Маргарет все, что ему известно, чтобы она могла помочь. Его вдруг охватил острый приступ тревоги, который повторялся за последние дни несколько раз и всегда сопровождался одной и той же мысленной картиной: Карл сидит в убогой тюремной камере с плохо одетыми коммунистами, и они пытаются украсть его обувь. У него совсем нет еды и очень мало воды, причем вода грязная и Карл от нее болеет. Адам закрыл глаза и потер занывшие виски. Он быстро подсчитал в уме: Карл пропал одиннадцать дней назад – мало времени, чтобы умереть от голода, но хватит, чтобы умереть от обезвоживания. Какой-то шум заставил его вздрогнуть, и когда он открыл глаза, в комнате был мужчина.

– Здравствуй, – сказал гость, хотя прозвучало это скорее как утверждение, чем как приветствие. Он слегка хмурился, но одновременно улыбался, словно пытаясь скрыть свое недовольство. – Ты кто?

Адам остался сидеть на месте, сложив руки на коленях, размышляя, что делать, если этот человек на него набросится. В путешествии ему удалось целую неделю избегать нежелательного внимания к себе, и вот, когда он уже думал, что находится в безопасности, он потерял бдительность и впустил в дом Маргарет чужака.

– А вы кто такой? – выдавил он.

Незнакомец ответил не сразу. Сначала он положил на стол что-то завернутое в газету и перевязанное резинкой.

– Я кое-что принес, это для Маргарет, но, кажется, ее нет дома.

Адам поднялся на ноги и слегка попятился.

– Не бойся. Меня зовут Дин, – сказал незнакомец, разворачивая упаковку и показывая связку спелых бананов. – Я коллега Маргарет – точнее, формально я ее студент, но на самом деле она мной не руководит. Вот, возьми. Их сейчас очень непросто найти. – Он оторвал один большой банан и протянул Адаму. – Я просто мимо шел. Пытался дозвониться, но связи нет. Такое часто бывает в последнее время. На линии вечно перебои из-за беспорядков на улицах.

Он выглянул в окно, как будто кого-то ждал.

– Надеюсь, с Маргарет все в порядке. Сегодня занятий не было, все отменили, полный бардак. Маргарет обычно все равно приходит, но сегодня не пришла, и я забеспокоился. Она по-прежнему печется о своих студентах, хотя они, по сути, больше не учатся. Наверное, она единственный человек в мире, которому не все равно.

– Маргарет очень приятная. Она мне нравится.

– А ты где учишься?

– Нигде, – ответил Адам, беря банан. – То есть я не учусь в университете, если вы это имеете в виду. Мне еще рано. Не знаю, буду ли поступать – мой отец еще не решил.

– Жаль, потому что образование – это будущее нашей страны. – Дин уселся в кресло напротив Адама. – Так кто ты такой?

Адам помедлил, изучая своего собеседника, невысокого и худощавого, одетого в чистую рубашку с коротким рукавом и хлопчатобумажные брюки с отглаженными стрелками. Вряд ли он окажется сильнее, подумал Адам, если дело дойдет до драки, разве только он вооружен, но вроде непохоже.

– Меня зовут Адам де Виллиген, – сказал он. – Я тоже друг Маргарет.

И тут же покраснел, чувствуя себя так, словно соврал.

– Что это за имя такое? Ты его на ходу сочинил.

– Нет, не сочинил, – отозвался Адам. В лице Дина было что-то раздражающее: невыразительные черты, самодовольное выражение, слегка нахмуренный лоб, тонкий нос суматранца – все это вдруг отчетливо бросилось в глаза и показалось неприятным.

– Ты сам себе дал это имя? Почему тебе вообще взбрело в голову быть голландцем? Мы должны от них освободиться. Ты что, не знаешь, за что мы боремся последние двадцать лет?

– Не все они были плохими. И вообще, мне фамилия досталась от отца, а он такой же индонезиец, как и вы.

Дин хлопнул себя ладонью по лбу, всего один раз, но крепко, и зажмурился. Адам понадеялся, что ему больно.

– Еще один из этих белых, возомнивших о себе невесть что. Надеюсь, ты не веришь в ту чушь, которую он тебе наверняка наплел. Меня такое страшно злит.

Адам не ответил. Будь это его дом, он бы попросил Дина уйти.

– Ладно, поступать в университет тебе еще рано, – продолжал Дин, понизив голос и заговорив примирительно, – но должен же ты иметь представление о революции, происходящей прямо сейчас. На необразованного дурачка ты вроде не похож. Пойми, это мы, индонезийцы – я имею в виду настоящих индонезийцев, – должны определить, что для нас лучше. Мы должны проложить путь к своей судьбе.

– Мой отец так и говорит. Индонезия сама решит, что для нее лучше.

Дин вздернул подбородок и не то рассмеялся, не то презрительно усмехнулся.

– Сам-то себя слышишь? Ты в это даже не веришь. Это ничего для тебя не значит – ты просто повторяешь чужие слова. «Решит, что для нее лучше»? Такое ощущение, что всю твою жизнь контролирует кто-то другой. Какой-то иностранец указывает, поступать тебе в университет или нет, есть или нет, молиться или нет. А мы знаем, что для нас лучше. Лучше – не подчиняться Западу, преследующему свои эгоистические цели. Лучше – иметь будущее, в котором страны Азии и Африки сами распоряжаются своей судьбой. Триста лет учебники истории за нас писали другие, но теперь нам придется их переписать.

– Да, наверное.

Дин ущипнул себя за предплечье:

– Посмотри, у нас одинаковая кожа. Одинакового цвета. Я не стал бы тебе врать.

Адам кивнул. Он вдруг осознал, что впервые на его памяти коренной индонезиец пространно рассуждает о чем-то, помимо приливов, волн, засухи или урожая риса. Было удивительно слышать, как кто-то похожий на него говорит на том же языке, что и Карл, только более пылко.

– Не сомневаюсь, что твой отец – конечно, он тебе не отец, но я понимаю, почему ты его так называешь, – хороший человек. Но он не может определять твое будущее за тебя. Он даже за себя ничего определить уже не может – их всех выселяют обратно в Голландию. И что ты собираешься делать? Поедешь с ним?

Музыка теперь звучала громче, пронзительнее, но Адам не мог разобрать слов. Он пожал плечами:

– Да, наверное.

– А дальше? Что ты будешь делать дальше? Думаешь, с таким цветом кожи ты сможешь стать для них своим? – Дин подался вперед и легонько ущипнул Адама за руку. – Не выйдет. Поверь мне, я там был. С тобой будут обращаться хуже, чем с собакой. Твой так называемый отец начнет тебя стыдиться, про вас пойдут разговоры. Ты не сможешь найти работу и станешь для него обузой. Ты будешь абсолютно раздавлен и тогда поймешь: осталось только одно место, куда можно уехать, и это Индонезия.

Адам покачал головой. Он знал, что это неправда. Он попытался вспомнить все известные ему голландские фразы, все выражения, которые слышал от гостей или которые Карл тихонько бормотал себе под нос, все слова этого запретного, волшебного языка. Mijn naam is Adam de Willigen. De zee is leeg. De schapen zijn verbrand. Zo was het nu eenmal![25]

– Давай расскажу о том, что испытал я сам. В Голландии я прожил три года. Поехал туда полным надежд. Молодой и талантливый студент, получивший возможность учиться за границей, – можешь себе представить, что я чувствовал? Отец ужасно мной гордился. Он не умел ни читать, ни писать. Как и мать – она умерла, когда я был совсем маленький, и ее единственным желанием было, чтобы я выбрался из нашей деревни. Родители хотели лучшей жизни для своего сына, поэтому отправили меня в школу в Палембанге, а потом в университет в Джакарте. Они были счастливы, когда я получил стипендию в Лейдене. Всем рассказывали, что я буду профессором, хотя даже не знали, что это значит, им просто нравилось, как это звучит. Что-то солидное. Профессор, президент – эти слова имеют большую власть над бедными необразованными людьми. Я приехал в Голландию, думая, что я особенный, что я могу многое изменить. В тот день шел дождь. Я воспринял его как добрый знак – предвестие грядущих великих событий. Но не прошло и недели, как я понял, что голландский дождь не похож на индонезийский. У нас он дарит жизнь, у них пронизывает холодом. Дождь не прекращался все время моего пребывания в Голландии. Когда-нибудь, если мы станем друзьями, я расскажу тебе о тысячах несправедливостей, с какими мне пришлось столкнуться, но сейчас замечу только, что это были самые долгие, мрачные и холодные три года в моей жизни.

Адам помолчал. Ему хотелось задать сотню вопросов о Голландии, все те вопросы, на которые Карл наотрез отказывался отвечать, – правда ли там есть ветряные мельницы, спокойные каналы с холодной прозрачной водой, упитанные черно-белые коровы и тихие мощеные улочки, – но он знал, что от Дина ответов не получит.

– Это правда было так ужасно? – спросил он.

– Когда-нибудь я расскажу тебе все в подробностях. Но если вкратце, то я понял одну вещь: единственное место, которое я могу назвать своим домом, здесь. – И он обвел рукой комнату. – Индонезия, может, и дыра, но это наша дыра. Мы никогда не будем счастливы за ее пределами. Кстати, что случилось с твоим так называемым отцом? Если он такой замечательный, то куда он делся, почему не присматривает за тобой?

– Он пропал. Его забрали – забрали солдаты.

Дин довольно долго ничего не говорил, но не сводил взгляда с Адама, и его глаза почти незаметно двигались. Адам отметил, что мышцы в уголках его губ слегка дернулись, словно Дин собирался улыбнуться. Но он не улыбнулся. Он сказал спокойно и в то же время очень твердо:

– Он тебя бросил. Я так и понял.

– Нет, не бросил. Маргарет ищет его. Он очень скоро вернется.

Адам старался говорить непринужденно, но понимал, что выходит неубедительно. Он твердил себе, что Карл обязательно вернется, однако верилось в это с трудом.

– Скажи мне, – начал Дин, и его лицо приняло серьезное, не такое враждебное выражение, – ты ведь сирота? Почему ты тратишь все силы на поиски приемного отца, когда мог бы искать свою настоящую семью?

Адам пожал плечами:

– Я ничего не знаю о своих родителях. Скорее всего, они уже умерли. Я им все равно не нужен, иначе они бы не оставили меня в приюте.

– Чушь собачья! Конечно, они тебя любили. Они просто были слишком бедны, чтобы растить тебя. – Он наклонился вперед, опершись локтями о колени: – Расскажи мне все, что ты знаешь о своей семье.

– Честно говоря, ничего не знаю. И не хочу знать. Пожалуйста, перестаньте меня расспрашивать.

– Нет, не перестану, потому что это важно. Тебе нужно знать о своем прошлом. Это то, кто ты есть. – Голос Дина смягчился, и он улыбнулся. – Ты наверняка имеешь хоть какое-то представление о своем происхождении. Вот хотя бы посмотри на себя. Ты же явно с Суматры – так же, как и я. Уж суматранца-то я сразу узнаю.

– Правда?

Адам был застигнут врасплох этим открытием – даже Карл не мог сказать ему, откуда он родом. Он вгляделся в лицо Дина и с замешательством обнаружил, что их объединяет нечто большее, чем мимолетное сходство: оттенок кожи, тонкие черты лица, посадка глаз. Он узнал эти детали, и это его встревожило.

– Да, сразу видно, что ты суматранец. В последние годы все перемешались из-за дурацкой политики переселения. Идея-то хорошая, результат плохой. Яванцы должны жить на Яве, а не на Нуса-Тенгаре, Суматра должна принадлежать суматранцам и так далее. Итак, мы знаем твое этническое происхождение. Что еще? Братья и сестры?

Адам колебался. Он не понимал, с чего бы ему открываться Дину, но в то же время что-то в этом навязчивом, почти отталкивающем человеке наводило на мысль, что он все поймет насчет Джохана. Это безумие, думал Адам, но, возможно, он скажет что-то важное о Джохане, как сказал о самом Адаме.

– Вроде бы…

– Продолжай. – Голос у Дина был спокойный и мягкий. – Я слушаю.

– Вроде бы у меня есть брат.

– Это здорово, – подбодрил его Дин. – Ты уверен?

Адам слышал свое собственное дыхание – мерное и совершенно ровное. Он кивнул:

– Да. У меня есть брат.

На этот раз слова не казались такими неловкими – они прозвучали твердо, успокаивающе.

– Вас разлучили в детстве? Это печально.

– Да, – кивнул Адам. Он чувствовал легкое головокружение и не мог понять почему.

– Тебе наверняка тяжело, – тихо продолжал Дин, помедлив немного, словно отдавая должное тому, что Адам настолько ему доверился. – Все эти годы ты был без брата, совсем один.

Совсем один. Да, подумал Адам, совсем один.

– Не знаю, поможет ли это, но таких, как ты, немало. За последние несколько десятилетий множество детей – десятки или сотни тысяч, а то и миллионы – остались без родителей. Нищета, болезни и эта абсурдная политика переселения породили целые поколения сирот. Если бедной семье приходится переезжать на другой конец страны, они часто уезжают без детей, потому что не знают, что их ждет на новом месте. Они думают, что вернутся за детьми сами или пришлют за ними позже, но этого так и не происходит.

Пока Дин говорил, Адам понял, почему у него кружится голова, – конечно, это было облегчение от того, что он может говорить о Джохане без прежнего смятения и чувства вины. Но его смущало, что Дин, с которым он познакомился пять минут назад, так много знает о его жизни. Адам еще даже не решил, нравится ли ему этот человек.

– Итак, что ты знаешь о своем брате? – Тон Дина больше не был напористым, теперь он говорил терпеливо и ласково.

Адам покачал головой, почти ожидая упреков.

– Ничего?

– Я так злюсь, что ничего не могу вспомнить. Ненавижу.

– Ну-ну, не кори себя. Это не твоя вина.

К дому подъехала машина, шум мотора стих.

– Мы еще поговорим об этом, – сказал Дин, – но только если ты захочешь.

Металлические ворота со скрипом отворились, почтовый ящик громко звякнул. Адам встал и увидел, что к двери идет Маргарет в сопровождении какого-то европейца.

– Я думаю, – Дин так сильно понизил голос, что почти перешел на шепот, – нам лучше пока сохранить в секрете то, что мы обсуждали, хорошо?

Адам кивнул, хотя и не до конца понимал, почему он должен скрывать их разговор от Маргарет. Он осознавал только, что теперь в каком-то сговоре с Дином.

Войдя в дом, Маргарет на мгновение застыла на пороге. При виде Дина она как будто слегка растерялась.

– Не знала, что ты знаешь, где я живу, – сказала она вместо приветствия. – Что тебя сюда привело?

– Я узнал ваш адрес в регистрационном бюро. Звонил несколько раз, но никто не отвечал, и я решил зайти и проверить, все ли с вами в порядке. Вчера вы не пришли в университет, и я уже думал…

– Спасибо за неравнодушие, но я вполне способна о себе позаботиться. Вижу, ты уже познакомился с Адамом.

– Да. Что ж, я рад, что у вас все хорошо.

Увидев Маргарет, Адам испытал то же облегчение и чувство защищенности, что и при первой встрече с ней. Ему представились молодые Маргарет и Карл, стоящие рядом на фотографии, как бы напоминая, зачем Адам вообще приехал в этот город: чтобы вернуть своего отца.

– Какие новости? – спросил он.

Она нахмурилась, покачала головой, вдруг подошла к нему и, к его изумлению, заключила в долгие крепкие объятия. Но это не показалось ему странным, он был даже рад, что она это сделала.

– Боюсь, новостей пока нет, но мы задействовали все связи, чтобы его найти. И мы обязательно его найдем.

– Я, пожалуй, пойду, – сказал Дин. – Я просто хотел убедиться, что у вас все в порядке. Приятно познакомиться, Адам.

Он влез в свои черные парусиновые туфли, не потрудившись развязать шнурки. Закрывая за собой ворота, он коротко кивнул Адаму и улыбнулся. Адам отвернулся. Он не хотел, чтобы Маргарет видела, что между ними с Дином что-то произошло – что-то равносильное предательству ее доверия и гостеприимства. Он был рад, что Дин ушел.

Но его беспокоило, что он не может забыть все сказанное Дином.