– Пожалуйста, скажи «да», Мик, мне сейчас правда нужна твоя помощь.

На другом конце провода раздался глубокий вздох, за которым последовала пауза, длившаяся всего на полсекунды дольше, чем нужно, и Маргарет сразу поняла, что он перестал сопротивляться.

– Ну же, Мик, ради меня. Ты однажды сказал, что я единственная, кому ты всецело доверяешь, и я ответила тебе тем же – ну, почти тем же. Конечно, это было еще тогда, когда ты был в меня влюблен, до того, как выяснилось…

– Я никогда не был в тебя влюблен.

– Ты же знаешь, я не стала бы просить, не будь это очень важное, очень серьезное дело. И к тому же мне больше не к кому обратиться.

– Ну, перед такими мольбами мне не устоять.

– Я знала, что ты согласишься. Приезжай как можно быстрее.

Маргарет положила трубку и вернулась в гостиную, где Адам по-прежнему спал на плетеном диване, безвольно свесив одну руку так, что согнутые пальцы почти касались пола. Другой рукой он прижимал к лицу подушку, чтобы заслониться от утреннего света, проникающего сквозь слишком тонкие занавески. Маргарет со смутным раздражением отметила, что дешевый нейлон поблек. Пионы выцвели из густо-красных в акварельно-розовые, и в складках ткани обозначились уродливые серые полосы грязи. Содержимое матерчатой сумки Адама возвышалось на стуле небольшой пирамидой: стопка аккуратно сложенной одежды; карта; книга под названием «Подводная охота»; старый потрепанный блокнот, перетянутый резинкой; несколько печений в прозрачной упаковке, большая часть которых превратилась в крошево. Футболка с надписью «Беркли» висела отдельно на подлокотнике кресла, словно ожидая, когда он ее наденет. Маргарет некоторое время смотрела на футболку, потом взяла ее в руки. Может быть, так и должны вести себя матери, подумала она, ощутив странный укол в груди. Она совершенно точно не могла припомнить, чтобы ее собственная мать что-то стирала – если только не считать стиркой полоскание саронга в тропическом ручье. Ее родители вели нарочито первобытный образ жизни, поддерживая минимальный уровень гигиены и довольствуясь самыми примитивными условиями даже при наличии современных удобств («Смысл изучения подобных культур, – говорила мать Маргарет, – в том, чтобы полностью погрузиться в их повседневную жизнь»). Иногда, оказываясь в азиатских городах, они жаловались на отсутствие западной инфраструктуры – асфальтированных дорог, водопровода, электричества, печей, растапливая которые не рискуешь спалить дом дотла, – но это было скорее недовольство тем, что их выдернули из джунглей и отправили в цивилизацию. Вернувшись в Штаты, они не знали, что делать с загадочными бытовыми приборами. В их доме в Итаке стоял «Бендикс», громоздкая стиральная машинка с устройством для отжима, но мать Маргарет к ней даже не притронулась – она предпочитала платить соседскому мальчишке, чтобы он относил их вещи в китайскую прачечную, откуда они через несколько дней возвращались безукоризненно выглаженными и аккуратно сложенными. Это напоминало родителям об их первобытном существовании, думала Маргарет: джунглей больше нет, зато остались азиаты, выполняющие за них работу по дому.

– Адам, – сказала она, протягивая руку и касаясь его плеча, – мне скоро уходить.

Открыв глаза, он посмотрел на нее так, словно ждал, что она его разбудит, но его взгляд был по-прежнему до странности пустым, как будто реальный мир еще не вошел в его сознание. Он моргнул.

– Я пойду с вами.

– Нет, не пойдешь.

– Почему?

Он встал и наскоро расчесал волосы пальцами, приглаживая их. Огляделся в поисках своей футболки и потянулся к стопке одежды на стуле, все это время прижимая к груди тонкую простыню.

Маргарет было неожиданно приятно видеть его отдохнувшим, на его лице появилась теплая улыбка, и теперь он выглядел младше своих лет, – похоже, ему спокойно в ее доме, подумала она, похоже, он ей доверяет.

– Извини, но тебе со мной нельзя, потому что я собираюсь в посольство США, попробую что-нибудь узнать о твоем отце. Они сейчас очень нервные, только случайных индонезийцев им там не хватало. А это нужно постирать. – Она поддела футболку пальцем, как тряпку. – Я ненадолго. На кухне должна быть еда, бери что хочешь. Только пообещай мне, что никуда не уйдешь.

=♦=♦=♦=

У здания посольства собралась толпа протестующих, человек двести студентов, которые расположились вдоль края площади, заняв и часть дороги тоже. Они сидели на корточках рядом с провисшими транспарантами – СОКРУШИМ МАЛАЙЗИЮ, ДОЛОЙ ЗАПАДНЫХ ИМПЕРИАЛИСТОВ, – курили и мирно беседовали. На головах у них были повязаны куски ткани, несколько парней были обнажены по пояс. Некоторые начали что-то скандировать, поднявшись на ноги и размахивая длинными тонкими палками в надежде раззадорить остальных, но было слишком жарко, все слишком устали, и зарождающийся бунт быстро сдулся.

– Как же надоела эта антималайзийская дурь, – сказала Маргарет, когда они проезжали через ворота. – Они явно долго с ней не протянут.

– Ты недооцениваешь Сукарно, – отозвался Мик.

У него недавно появилась новая манера говорить: он плотно сжимал губы и почти не размыкал их, как будто держал во рту сигарету. По его словам, курить он бросил год назад, но казалось, что его губы до сих пор сохраняют форму, к которой привыкли за долгое время.

– Конфронтаси стала его навязчивой идеей, он без нее жить не может. Как по мне, само название очень красноречивое: он хочет вступить в конфронтацию со всем миром, а особенно с Малайзией. Он откровенно ненавидит все, что она в себе воплощает, – подозреваю, ему просто не нравится, что соседняя страна относительно легко обретает независимость и богатеет, пока в его собственной стране царит хаос.

– Значит, ты не считаешь, что все это часть игры? Я-то считала, это просто глупость, знаешь, такое характерное азиатское нежелание терять лицо. Его бесит, что малайзийцы не хотят поддерживать его линию, и теперь он просто использует их, чтобы… ну, в общем, продолжать гнуть свое.

– Это да, для него-то все игра, но ситуация понемногу выходит из-под контроля. Все развивается слишком быстро, и я не уверен, что у него достаточно крепкая хватка. История с Малайзией все больше и больше подталкивает его к коммунистам, а это только сильнее злит американцев. То, что начиналось как простой флирт с Советами и Коммунистической партией, быстро превратилось в дрочку на заднем сиденье машины, а теперь грозит перерасти в полноценный брак, которого он вряд ли хочет.

– Надеюсь, твои удостоенные всяческих наград репортажи не так богаты на метафоры.

– Ты понимаешь, что я имею в виду, – улыбнулся он. – Считай, что Сукарно мчится на большой скорости в огромной машине, а ее начало заносить на дороге.

Билл Шнайдер ждал их у себя в кабинете. На его столе стояла фотография двух детей, мальчика и девочки лет восьми и шести соответственно, и на мальчике была бейсбольная перчатка. За ними виднелась лужайка и короткий отрезок белого садового шланга, змеей подползающего к туфле девочки, вдалеке маячил обшитый вагонкой дом.

– Мои дети, – сказал он, заметив, что Маргарет смотрит на фотографию. – Они вернулись в Штаты. Замечательные, правда?

– Да, у них очень свежий вид. Как поживает твоя жена?

– У моей бывшей жены все в порядке. Мы нечасто общаемся, в основном через адвокатов.

– Жаль. Мне кажется, я помню ее по Корнеллскому университету, она милая девушка. Из Вермонта, правильно же?

Билл кивнул:

– Хорошая память. Это было давно.

– Да уж.

– Я рад, что ты все же пришла, Маргарет. Приятно, что ты вернулась.

– Вернулась куда?

Он пожал плечами и педантично поправил фотографию на столе, как будто это был ценный музейный экспонат.

– В наши ряды.

– Послушай, я пришла не потому, что внезапно прониклась к тебе самыми теплыми чувствами. Ты прекрасно знаешь, зачем я здесь. Наш друг пропал, и мне нужна твоя помощь, чтобы найти его.

– Понятно, – сказал он, улыбаясь. Взял пепельницу, передвинул ее на другой конец стола и принялся рассматривать с таким видом, будто только что переставил мебель в гостиной. – Друг.

– Билл, на протяжении этих лет у нас бывали разногласия, но мы всегда находили компромисс. Со мной непросто – первая это признаю, – и я часто говорю то, чего говорить не следует, но я знаю, что ты на самом деле хороший человек, который пытается делать хорошие вещи.

– Правда?

– Да, я так считаю. Несмотря на отталкивающий фасад.

Билл Шнайдер улыбнулся и опять передвинул пепельницу, оценивая, не лучше ли она смотрится в новом месте.

– Этот ваш друг, он ведь не американец?

– Нет, он голландец. Если точнее, индонезиец голландского происхождения. Я думаю, ты это и так знаешь.

– Это проблема, Маргарет, потому что я имею право заботиться только об интересах граждан США. Все остальные находятся за пределами нашей юрисдикции. Мы не имеем права вмешиваться в чужие дела.

Маргарет не то фыркнула, не то рассмеялась.

– Только не держи меня за идиотку. Твоя работа буквально основана на том, чтобы вмешиваться в чужие дела.

Мик легонько коснулся ее руки.

– Успокойся, – мягко сказал он.

– Кто-нибудь хочет выпить? – Билл встал и подошел к буфету. Когда он открыл его ключом, там обнаружился небольшой холодильник.

– Отлично, я бы выпил пива, – беззаботно отозвался Мик. – Спасибо.

– Цикуту, пожалуйста, – буркнула Маргарет.

Билл поставил на стол три бутылки «Будвайзера», аккуратно подложив под них подставки из ротанга.

– Хотите послушать одну историю? – спросил он.

Маргарет закатила глаза:

– Не особо, но ты же все равно расскажешь.

– Не отказывай мне в этом удовольствии. – Он улыбнулся и сделал глоток.

Кондиционер задребезжал. Громкость его ритмичного «клик-клак» каждые несколько секунд нарастала, потом снижалась до слабого жужжания, потом нарастала опять. Вентилятор на потолке тоже был включен, его окаймленные пылью лопасти лениво вращались, еле-еле разгоняя воздух.

– Несколько лет назад один американский ученый наткнулся на древнее захоронение на одном из островов Молуккского архипелага. Не помню, что был за остров, но это не так уж и важно. Просто один из двадцати тысяч островов, составляющих нынешнюю Республику Индонезия, и его настоящее название не имеет значения для этой истории. Давайте назовем его Нуса-Лаут, Морской остров, Остров моря, как угодно…

– Как небанально.

– Дай дорассказать. Коренные жители этого острова, Нуса-Лаут, в основном были анимистами. Встречались, конечно, христиане и мусульмане, переехавшие туда за последние несколько столетий, но никто из них не исповедовал свою религию в чистом виде, в нее подмешивалась изрядная доля местных верований в духов джунглей, скал, ручьев и морей, которые влияют на повседневную жизнь людей, живущих на Нуса-Лауте, – назовем их лаутианцами? или лаутянами? Да, так вроде звучит лучше. Это любопытное смешение народов в древности жило вполне себе счастливо, на протяжении веков возводя свои культовые сооружения – храмы, гроты, святилища – и строя могильники, которые потом поглощались джунглями. Их потомки знали об этих памятниках, но особенно ими не интересовались – они были просто частью пейзажа. И вот однажды на острове появляется ученый-геолог. Профессиональный этикет запрещает ему забирать что бы то ни было с собой, но он находит фрагмент каменной скульптуры, часть лица какого-то божества – нос, краешек рта, щека, – достаточно, чтобы передать ощущение полного умиротворения. Он озирается и засовывает свою находку в рюкзак. Местный гид не возражает, потому что ему все равно – просто кусок камня, что тут такого? – а кроме того, он побаивается этого белого. Геолог увозит камень в Штаты. Он любит его. Даже не берет его с собой в лабораторию, хранит запертым в ящике стола в своем кабинете. Время от времени достает полюбоваться. Скульптура красива, чертовски красива. Для него ее назначение этим и исчерпывается: просто красивая вещь. Собственно, единственная хорошая вещь в его жизни. Его карьера катится под откос, несколько лет назад от него ушла жена, и он начал выпивать. Однажды у него случается сердечный приступ. Парамедики находят его с пустой бутылкой из-под «Джек Дэниэлс» в одной руке и этим куском камня в другой. Смотрят на камень и приходят к выводу, что он, ну, какой-то древний, выглядит вроде бы как археологическая находка, а покойник был ученым, правильно же? И решают вернуть камень университету. Там он переходит из рук в руки, пока не оказывается на выставке племенных артефактов. Ничего особенного, просто коллекция вещей, собранных за годы кафедрой антропологии. Африка, Южная Америка, Юго-Восточная Азия – для них это все одно и то же. Люди смотрят, но не видят, если вы понимаете, о чем я, для них это просто абстрактные древности. Но один из посетителей выставки – индонезиец, парнишка из Джакарты, стипендиат фонда Форда. Он забредает туда случайно, потому что ему нечего делать в перерыве между занятиями, а на улице холодно, и вот он смотрит на кусок камня и думает: ого, это же явно лаутянская реликвия. Откуда она тут взялась? Это редкий индонезийский артефакт, который был украден и должен вернуться на родину. Он подает жалобу в свой институт, они обращаются к знакомому сенатору, а тот – в Государственный департамент. Индонезиец рассказывает обо всем своим приятелям, и никто моргнуть не успевает, как Советский Союз уже обвиняет нас в расхищении древнего наследия лаутян. А на самом острове начинаются беспорядки, там арестовывают всех подряд выходцев с Запада и расстреливают под тем предлогом, что они империалисты и подло используют Индонезию в своих интересах. Конечно, есть лаутяне, которые говорят: «Это дурдом какой-то, прекратите, мы просто пешки в чужой игре». Угадайте, что с ними происходит? Их расстреливают коммунисты. Сукарно посылает войска усмирить коммунистов, но неизвестно, не для проформы ли он это делает, потому что он вообще-то хочет дружить с коммунистами, и вот мы уже влипли по уши. Двадцать лет назад камень был просто красивой вещью, а теперь стал политическим инструментом. Так кончается трагическая история острова Нуса-Лаут.

– Очень трогательная притча, но как она поможет нам в этот конкретный момент?

– Эта притча, как ты ее называешь, произошла на самом деле. И когда из Вашингтона приходит увесистая папка с требованием дать объяснения, как думаешь, куда она попадает? Вот сюда. – Билл постучал пальцами по столу. – Ты не поверишь, какое количество дерьма мне приходится расхлебывать. Так почему я должен из кожи вон лезть, чтобы найти какого-то белого мужика, который, наверное, уже возвращается в Гаагу, в свой уютный дом с камином, пушистыми тапочками и пышнозадой женушкой?

– Потому что ты знаешь, что я могу кое-что сделать для тебя в ответ. Для этого ты и дал мне ту газетную вырезку.

Билл Шнайдер откинулся на спинку стула. Дребезжание кондиционера прекратилось. Краем глаза Маргарет заметила, что Мик отклеивает от своей пивной бутылки этикетку, по кусочкам отдирая мокрую бумагу.

– Это очень, – начал Билл, – очень меркантильно с твоей стороны.

Уголки его рта (как показалось Маргарет) напряглись, будто он пытался подавить довольную улыбку.

– Хватит заливать, ты именно этого и добивался.

– Куда же подевался старый добрый патриотизм? Разве американцы не должны помогать соотечественникам в трудную минуту?

– Если ты поможешь нам найти нашего друга, я сделаю все возможное, чтобы помочь тебе в твоих грязных махинациях. Такой уговор, правда же, Билл? С тобой всегда так.

– Твое представление о махинациях отличается от представления всех остальных, Маргарет. Ты динозавр, застрявший в своем затерянном мире.

– Благодарю покорно, мне в моем мире вполне уютно.

– Не волнуйся, на этот раз я не буду просить тебя делать что-то, что тебе претит.

Маргарет встала:

– Не сомневаюсь, что ты со мной свяжешься. Нашего друга зовут Карл де Виллиген.

– Я знаю, – ответил Билл Шнайдер.

Они выехали за ворота, сигналя, чтобы разогнать толпу. Настроение студентов изменилось, они подобрались ближе к баррикадам перед входом и теперь скандировали и кричали громче. Солдат тоже стало больше, они стояли вплотную друг к другу, прижав винтовки к груди. Что-то с глухим стуком ударилось в крышу машины – грязный парусиновый ботинок. Он скатился по ветровому стеклу и упал на капот перед Маргарет. Мотор ревел, пока они черепашьим шагом продвигались сквозь толпу; кто-то бил по машине, хлопал по стеклам голыми ладонями, а дверные ручки время от времени громко щелкали, когда за них дергали. Мик то и дело легонько давил на газ, отрывистые рывки машины ненадолго освобождали пространство перед ними, а потом толпа опять смыкалась. Маргарет смотрела прямо перед собой, избегая взглядов людей, прижавшихся к стеклам.

– Сегодня заторы на дороге, да? – спросил Мик. Его голос был веселым, но Маргарет уловила в нем нотки беспокойства. Он включил радио. Если любишь дюны и воздух морской… – зазвучал оттуда проникновенный голос, – то Кейп-Код твоей завладеет душой.

– Они будто в каком-то наркотическом опьянении, – сказала Маргарет.

– Единственное, что их опьяняет, – это революция Сукарно. Они твердо знают, что хотят перемен, но понятия не имеют, как этого добиться. Не бойся, они просто студенты – ты наверняка учила большинство из них.

…Только здесь омаров могут подать у окна, что выходит на синюю гладь…

Они вырвались из окружения последних демонстрантов и ускользнули, как лодка, выйдя с мелководья, уходит на глубину.

– Что имел в виду Билл Шнайдер, когда сказал «на этот раз»? – спросил Мик, когда они влились в море легковых автомобилей, грузовиков и бечаков.

…То Кейп-Код твоей завладеет душой…

– Когда сказал что?

– «На этот раз». Он не будет просить тебя делать то, чего ты не захочешь, «на этот раз».

– Правда? Я не обратила внимания.

– А что было в прошлый раз?

– Понятия не имею.

– «Именно невербальное общение составляет основу общественных отношений». Как думаешь, что ты сейчас сообщаешь мне на языке тела?

Они попали в затор и остановились. Маленький мальчик, босой, в одних грязных бордовых шортах, прижал к закрытому окну машины газету и вытянул руку, прося денег.

– Ничего, тем более что я даже не понимаю, к чему ты клонишь.

– Ты накручиваешь на палец волосы, почесываешь нос и с трудом удерживаешься от желания грызть ногти, потому что знаешь, что я это замечу. И хмуришься, как будто растеряна. Я бы сказал, этим ты сообщаешь, что врешь мне. Не нужно быть гениальным антропологом, чтобы прийти к такому выводу.

– Билл Шнайдер много чего говорил, я не запоминаю каждое его слово. Кроме того, когда дело доходит до формулировок, он далеко не Чехов, если ты не заметил.

Маргарет было очень жарко; окна были по-прежнему закрыты, и она начала уже думать, что даже удушливый воздух Джакарты лучше давящей духоты в машине.

– Можно выключить эту тошнотворную музыку? – Она потянулась к приборной панели и потыкала в кнопки, но ничего не сработало.

– Кем бы он ни был, он точно не дурак. Значит, ты работала на ЦРУ? Класс! Ты никогда мне не говорила.

– Даже ты понимаешь, как нелепо это звучит.

– Не так нелепо, как твои отпирательства. Очевидно, что вы с Биллом Шнайдером были не разлей вода. Да ладно, скажи уже, что такое он заставлял тебя делать? Это… имело отношение к сексу?

– Как-нибудь, когда ты перестанешь вести себя как подросток, я расскажу тебе все о своем крайне ограниченном взаимодействии с Биллом.

– Лучше бы это случилось поскорее, иначе ты можешь попросить его, а не меня возить тебя по городу.

Небо Джакарты было темно-охристое – пустой холст, покрытый желто-коричневой дымкой. Если долго всматриваться в него, оно начинало светиться, пусть слабо, но заметно, фосфоресцировало, как неоновая лампочка. Пробивающийся сквозь завесу смога солнечный свет казался ненастоящим; все в этом городе выглядело неверным, расплывчатым… и смотреть не устанешь ты никогда, как сверкает в лунном свете вода… Маргарет не сводила глаз с неба. Она опустила стекло и ощутила, как в лицо ударил порыв горячего воздуха, а на губах и языке быстро осели пыль и песок. Она не могла разобрать, где сходятся или обрываются дороги, где начинаются и заканчиваются здания. Над ней было только переливающееся небо.

=♦=♦=♦=

На, держи.

В этом месте не было фонарей. Город слабо светился вдалеке, но теперь они были вне его досягаемости. Машина стояла на грязной дороге, окаймленной рядами кустов и ведущей вглубь плантации масличных пальм. Джохан потянулся к раскрытой ладони Боба. Темный квадратик был еле различим на бледной коже. Это был клочок бумаги, но Джохан не мог понять, какого он цвета. Он взял квадратик кончиками пальцев и отправил в рот, а потом отхлебнул виски из плоской фляжки.

Спасибо, Боб.

Не за что, брат.

Очертания темных кустов вокруг них набухали, как тучи декабрьским днем. Время от времени по главной дороге проезжала машина, и ее фары пролетали мимо, прорезая листву вспышкой белого света, а потом снова оставляли их в темноте.

Только не это, ради бога, – взмолилась Фара. – Ты же сказал, что мы сегодня просто идем в кино, сказал, что у нас будет приятный тихий вечер.

Так и есть, – отозвался Джохан. – Тут… тихо.

Ладно, поехали домой. Хватит с меня.

Не шуми, сестренка, – сказал Боб. – Просто попробуй, и тебе станет лучше.

Да где вы вообще берете эту дрянь?

Джохан пожал плечами:

Повсюду. Где угодно.

Не ври мне. Мне что-то ничего такого не попадается, когда я хожу по городу. Кто тебе их дает?

В этом городе никто никому ничего не дает. – Джохан потер большим и указательным пальцами друг о друга. – У всего есть цена.

У Джохана везде друзья, – сказал Боб. – Особенно в Бангкоке, правда, Джохан?

Братство азиатских народов, вот что это такое, – ответил Джохан. – Новый мировой порядок. Свобода торговли – наше право. А вот этот замечательный товар поступает к нам аж из Штатов.

Он рассмеялся и снова сделал то же самое движение пальцами. Лицо Фары, освещенное луной, было как будто размыто. Джохан поморгал, но так и не смог разглядеть ее черт. Ее кожа казалась припудренной, почти белой и никогда еще не была такой сияющей.

Этот свет похож на иней. – Он протянул руку, чтобы коснуться ее подбородка. Нужно было убедиться, что ему это не мерещится.

Отстань. – Она оттолкнула его руку. – Ты не знаешь, как выглядит иней, ты никогда его не видел.

В прошлом году, когда мы ездили в Англию, там был иней.

Не было его там, куда мы ездили. Господи, ты бы себя видел. Твои глаза. Ненавижу, когда они становятся такими. Как будто смотрю в большой и пустой черный колодец.

Все нормально. Нормально.

Оставь его в покое, сестренка. – Боб растянулся на заднем сиденье. – С ним все хорошо. Отлично все с ним.

Джохан, ты не можешь в таком состоянии вести машину. Что скажет папа, если узнает? Дай мне ключи.

И что ты будешь делать? Ты не умеешь водить.

С этими словами Джохан завел машину и стал медленно разворачиваться, пока они не выехали на главную дорогу.

Не волнуйся, твой папа ничего не узнает.

Он и твой отец тоже. И ты знаешь, что мама всегда просыпается рано. Она убьет тебя, если увидит вот таким. Пожалуйста, помедленнее, Джохан, и едем домой.

Нет. Мы едем в кино. Я тебе обещал.

Они мчались по ровным дорогам, которые, извиваясь, вели в самое сердце яркого молодого города. Они летели мимо строительных площадок для новых жилых комплексов на окраинах – полей грязи и бетона за сетчатыми заборами. В пурпурном свете луны эти площадки напоминали океан, идущий мелкими зубчатыми волнами и несущий с собой всевозможный мусор. Вскоре машина въехала в город. Здания плыли мимо, размытые, сверкающие, отбрасывая лучи в небо. Иногда, подумал Джохан, иногда мне кажется, что не я в городе, а город во мне.

Рядом с кинотеатром «Риальто» толпа людей купалась в золотистом сиянии десяти тысяч освещавших его лампочек и неоновых рекламных щитов, которые занимали весь ячеистый фасад. Рядом со знаком, запрещающим парковку, между двумя железными столбиками была натянута толстая веревка. Несколько парней и девушек, холодно посмеиваясь, смотрели, как «мерседес» медленно останавливается.

Не смотри на них, Джохан, – попросила Фара. – Не провоцируй никого.

Джохан надавил на гудок и не отпускал его долго и упорно, пока толпа не разошлась. Появился старый китаец, согнутый в три погибели, и торопливо размотал веревку. Она свисала с его рук, как мертвый питон. Он указал машине место прямо у входа в кинотеатр.

Здравствуйте, туан[23], здравствуйте, мисс Фара, – сказал он, когда они поднимались по лестнице. – Идете на ночной сеанс?

Здравствуйте, Сенг, – ответила Фара. – Как поживает ваш внук? Наверное, уже совсем большой. (Джохан, Боб, – прошептала она, – ради бога, постарайтесь вести себя нормально, идите быстрее.)

Мисс Фара, если желаете, сегодня на ночном сеансе у нас «Вечная любовь», только что началась «История меча и сабли», часть первая, а еще «Три куклы из Гонконга».

Ой, а я думала, «Из России с любовью» еще показывают.

Фильм о Джеймсе Бонде вчера сняли с проката, прошу прощения, мисс Фара.

Все равно это западная империалистическая чушь, – сказал Джохан.

В следующем месяце у нас будет «Презрение». Не знаю, о чем оно, но название интересное. Француженка на афише очень красивая.

Отлично, Сенг, тогда, пожалуйста, три билета на ночной сеанс. Что там у вас, напомните?

«Вечная любовь». Сюда, пожалуйста, платить не нужно.

Конечно же, я заплачу.

Нет-нет, не стоит, мисс Фара.

Джохан устроился в своем кресле в затхлой темноте зала. Сквозь исступленные ритмы музыки пробивался мерный треск – это зрители грызли тыквенные семечки, разгрызая скорлупу и сплевывая на пол. Ему казалось, что это капли дождя тяжело падают на песок, предвещая шторм на побережье. Он вспомнил первые каникулы со своей новой семьей в Порт-Диксоне. Он хотел увидеть море, чтобы понять, пугает ли оно его до сих пор. Поэтому вошел в воду ближе к вечеру, под дождем, когда купаться было нельзя. Сверху лились холодные тяжелые струи, но море было теплым, очень теплым, и когда он опустил лицо в воду, дробь капель по поверхности моря звучала так же, как стук дождя по цинковой крыше приюта, только более приглушенно. Он закрыл глаза. В голове шумел сияющий разноцветный ливень. В висках быстро и яростно бился пульс. Щеки горели, но по затылку бежал холодок.

Ну и жарища, – сказал Боб. – Я вспотел как лошадь. Здесь вообще есть кондиционер? Дрянь какая-то, а не кинотеатр, в Сингапуре такого не бывает.

Тсс.

Пестрый экран вихрился яркими красками. Джохан пытался следить за сюжетом, но не мог уловить его смысла. Все, что он различал, – это переливы цвета. Голубые холмы. Потоки золотистой ткани. Флуоресцирующие зеленые поля. Реки чистого кобальта. Фиолетовое небо. Девочка, притворяющаяся мальчиком, влюблена в мальчика. Она любит его, но он ее не любит. Или, может быть, он любит его, но тот его не любит.

Джохан, перестань же смеяться. У тебя все хорошо?

Ага. Все отлично.

Он любит его, но уходит от него. Уходит далеко-далеко. Он понимает, что любит его, и она его любит, и он ее любит. Ему грустно. Ей грустно. Им обоим грустно.

Почему?

Что «почему»? Джохан, пожалуйста, перестань бормотать.

Дует ветер. Холодно. Они оба умирают. Надвигается буря. Мир заволакивает белая пыль. Ливень бьет в песок.

Джохан. – Фара положила руку ему на плечо. Ее пальцы не холодные и не теплые, а именно такие, как надо, уверенные и сильные. – Я боюсь за тебя. Джохан, посмотри на меня. – Она нежно коснулась его лица. – Посмотри на меня.

Белый дождь кончился, и ее лицо озарял тусклый свет, бледными всполохами танцуя на маленьком носу и в широко раскрытых глазах.

Не бойся, Фара, я теперь счастлив.

Она крепко сжала его руку:

Нет, это неправда.

Правда. Я ничего не помню.

Дыши глубоко и медленно.

Я бы хотел, чтобы так было всегда. Я бы хотел все забыть. Я не хочу ничего помнить, Фара. Совсем ничего.

Может, вы там заткнетесь? – сказал Боб.

Фара?

Я здесь.

Позже, когда они вернулись в машину и мир уже не казался таким сверкающим, Джохан снова взглянул на Фару. Ветер, с силой задувавший в окна, когда они ехали по темным улицам, растрепал ее волосы. Он спросил:

Что тебе снится?

Не знаю. В основном что-то приятное. Иногда страшное. Да вроде просто обычные сны. А тебе?

Я не могу спать по ночам.

Знаю. Я слышу, как ты ворочаешься и кашляешь. Иногда ахаешь и вскрикиваешь. Тебе снится что-то настолько ужасное?

Если я засыпаю, все возвращается, и я опять просыпаюсь.

Фара обернулась, чтобы проверить, спит ли Боб.

Что возвращается?

Сиротский приют. Мальчики. Протекающая крыша, звук дождя, похожий на тиканье огромных часов, которые никогда не останавливаются. Спальня была длинная и узкая, с рядами коек – просто натянутые между досками куски ткани, даже не настоящие кровати, – и эти койки стояли так близко друг к другу, что между ними еле-еле можно было протиснуться. Было слышно дыхание других мальчиков, когда они засыпали, и каждую ночь кто-нибудь плакал во сне. А мой брат…

Нет-нет, Джохан, ты же знаешь, мы не должны говорить об этом. – Она положила свою руку на его.

Дурацкое правило. Почему? Я…

Ш-ш, – сказала она. Ему нравился звук, который издавали ее губы.

Ты единственная, с кем я могу поговорить, Фара, единственная, кто…

Нет, маме не все равно. Она тебя любит.

Нет, – ответил он. – Она просто во мне нуждается.

Они не останавливались. Они ехали по безмолвному городу.