Впервые Маргарет влюбилась в Карла минут где-то через двенадцать после того, как увидела его. Ей было пятнадцать, ему двадцать семь. В течение долгих лет, последовавших за той первой встречей, она влюблялась в него еще несколько раз, но эти моменты помнились уже не так ярко, их затуманили многочисленные эпизоды охлаждения к нему.

Свою первую влюбленность она вспоминает без малейшей сентиментальности или ностальгии. Ей потребовалось больше десяти минут, но меньше пятнадцати, чтобы прийти к выводу, что она влюблена. Она поняла это, потому что посмотрела на свои наручные часы, которые ей подарили на день рождения и которые она терпеть не могла, – дурацкие часы с Микки-Маусом с лапами-стрелками в желтых перчатках (и с какой стати ее родители выбрали именно такие часы? Они что, совсем ее не знают?). Кроме того, она понимала, что это была вовсе не возвышенная «стрела Амура» (такое чувство она, возможно, испытает позже) и даже не всплеск банальной похоти, а нечто гораздо более осознанное и обдуманное. Маргарет просто решила влюбиться. Она обошлась без романтических соплей, как у школьницы, без сбивающегося дыхания, учащенного сердцебиения и других банальных симптомов, часто ассоциируемых с влюбленностью. В пятнадцать лет она уже была способна принимать такие решения.

Они встретились на местных танцах Баронга[21], на мгновение пересеклись взглядами, и Карл поприветствовал ее быстрым, застенчивым кивком, словно отдавая дань уважения более авторитетному члену невидимой иерархии. Маргарет в ответ помахала рукой с другой стороны голой земляной площадки, где должны были состояться танцы. Она продолжала наблюдать за ним до самого конца и сразу отметила, что у него вид человека, совсем недавно впервые попавшего на Бали и пораженного красотой этого легендарного Эдема, от которой на глаза наворачиваются слезы. Все признаки были налицо: новообретенное умиротворение; невозможность описать все, что видишь и чувствуешь, из-за нехватки слов; медленная походка в подражание балийцам, потому что вдруг осознаешь, как неграциозно двигаются уроженцы Запада.

Светлые волосы падали Карлу на лоб, делая его похожим на неловкого и слегка потерянного подростка. Он сидел на земле по-турецки, как и все местные, аккуратно расправив на коленях саронг (да, он уже успел обзавестись саронгом), и внимательно смотрел на площадку, когда заиграла музыка, пронзительная, немелодичная, жутковатая: ноты и ритмы, непонятные западному уху. Звучали тарелки, гонги, колокольчики, а главное, барабаны, чей тяжелый рокот непрерывно то накатывал, то отступал. Появились фантастические фигуры, издававшие жуткие вопли, их лица были скрыты масками, нечеловеческими, наводящими ужас. Карл смотрел не моргая. Он выглядел беспомощным, как будто попал в неизвестный мир, где ничто не имело смысла, где он снова оказался ребенком. Маргарет внезапно захлестнуло чувство, которого она прежде не испытывала. Впоследствии, анализируя его, она пришла к выводу, что это было сочетание многих вещей: ощущение собственного превосходства в силу большего опыта, потребность быть наставником и учителем; желание укрыть в объятиях что-то уязвимое и ухаживать за ним, пока оно не окрепнет; стремление физически побыть рядом с чем-то теплым, чистым и кротким. Она посмотрела на часы: прошло десять минут с тех пор, как она впервые увидела его.

Танцоры, все до одного мужчины, одетые в традиционные белые саронги, начали изображать, что наносят себе удары крисами[22], одни падали на землю, корчась от боли, другие сгибались пополам, дрожа и вжимая в грудь волнистые лезвия. Их крепкие мускулы были напряжены, кожа блестела от пота, широко распахнутые глаза смотрели в никуда. Некоторые плакали, как того требовал ритуал, они впали в транс. Воздух наполнился стонами боли, бесконечной демонической муки. Маргарет хихикнула. Карл весь вспотел, и его лицо приобрело то же выражение, что и у танцоров, – одновременно опустошенное и сердитое, как у только что проснувшегося ребенка. Ей захотелось обнять его, погладить по волосам и заверить, что все это сон, плохой, дурацкий сон, что он ничего не значит.

Наконец служители храма начали окроплять танцоров святой водой, чтобы вывести их из транса, в который те погрузились в борьбе со злом. Чтобы ускорить этот переход, они принесли связки дымящихся кокосовых листьев и принялись их топтать. Спустя долгое время толпа начала расходиться. Тела лежали на земле, неподвижные, как трупы, их головы нежно баюкали жрецы или друзья. Маргарет подошла к Карлу. Он кое-как поднялся на ноги, но остался стоять на месте, ошеломленно глядя на исход бойни.

– Это у тебя в первый раз? – спросила она.

– А? Что?

– Ты впервые увидел танец Баронга?

Карл непонимающе посмотрел на нее:

– Кажется, я тоже впал в транс.

– Господи. – Маргарет не могла сдержать смешок. – Это был ненастоящий транс. Они знают, что здесь есть иностранцы. Когда приходят туристы, все по-другому.

– Да, верно. Но… разве здесь много народу с Запада? Мне так не казалось. Хотя я не турист. Я здесь родился.

– На Бали?

– Нет. На Буру. Спорим, ты даже не представляешь, где это. – Его взгляд просветлел, на лице появилась улыбка.

– Естественно, представляю. Это часть Молуккских островов. Рукой подать до Новой Гвинеи, самого края света, где я, собственно, и родилась – на полу глинобитной хижины, чтоб ты знал. Там я провела почти все детство, с недолгими вылазками сначала в дебри Америки, потом на Фиджи с остановкой в Австралии, и вот я здесь. По части экзотического происхождения ты меня не перещеголяешь, можешь даже не пытаться.

– А. Ну ладно.

Они начали подниматься на холм, к деревне. Он шагал легко, размашисто.

– Я уехал с Буру, когда мне было четыре. Мои родители вернулись в Голландию. Так что я совсем его не знаю.

– Ты что, ничего не помнишь?

– Только отдельные фрагменты.

– Я все помню, серьезно, абсолютно все. Ну, кроме самого момента появления на свет, конечно, этого не помню, – но помню, что со мной происходило в два-три года.

Он посмотрел на нее такими ясными серо-зелеными глазами, каких ей никогда не доводилось видеть. Она помнит, как подумала, что он совсем невысокий, почти такого же маленького роста, как она сама.

– Mon Dieu, – сказал он. – Это впечатляет.

Она хихикнула.

– Почему ты так говоришь? Я имею в виду, по-французски. Ты что, не мог сказать «Боже мой»?

Он пожал плечами и улыбнулся, слегка покраснев (как ей показалось):

– Извини. Я прожил в Париже несколько лет, и, наверное, какие-то вещи просто слишком прочно засели в голове. Я совсем недавно оттуда, поэтому каждый раз, как ни открою рот, говорю наполовину по-французски.

– Да, речевые обороты прилипают очень быстро. А чем ты занимался в Париже?

– Учился. В Школе изящных искусств. Я художник.

– О боже, еще один.

– Что ты имеешь в виду? – Он остановился, улыбка исчезла с его лица.

– Да ничего особенного. Просто сейчас у нас тут художников завались. Такое ощущение, что каждый второй пассажир, приплывающий с Явы, обязательно художник. Они все твердят, какой в тропиках чудесный свет, какая буйная зелень, но в Северной Австралии все то же самое, а туда они не едут. Почему? Потому что им подавай женщин с обнаженной грудью и влажными оленьими глазами. А если нет, значит, они по мужчинам. Здесь полным-полно мускулистых парней, которые охотно будут позировать. На Бали все очень гостеприимны, ты наверняка слышал. Так ты к какому лагерю принадлежишь?

Он отвел взгляд и покраснел (на этот раз определенно).

– Черт, я же просто пошутила. Не воспринимай все так серьезно, ладно?

Он боролся со своим саронгом, пытаясь затянуть его на талии. Полы рубашки попали в уродливый узел, который он сам же и завязал и теперь сжимал в кулаке.

– Тебе кажется, что здесь слишком много художников?

– Нет-нет, это просто шутка. Ну, отчасти шутка. Есть, конечно, Вальтер, Рудольф и еще несколько человек, ты с ними познакомишься в свое время. На самом деле их не так много. Давай помогу.

– Я сам… – запротестовал было он, но Маргарет потянулась к нему обеими руками и решительно обуздала непослушный саронг, действуя ловко и быстро.

– В любом случае, – сказала она, – я уверена, что ты лучше их. Все-таки ты родился в Индонезии, и это сыграло свою роль. Первые четыре года жизни ужасно важны для становления личности – и «ужасно» здесь ключевое слово. Надеюсь, твои первые годы не были тяжелыми. Мои были. Но это уже другая история.

Опустив взгляд, Маргарет обратила внимание на его туфли. Они были узкие и гладкие, а она никогда раньше не видела дорогой обуви. Она представила, как они стоят в витрине роскошного магазина на большом авеню в Париже и ждут, когда в них скользнет пара изящных ног.

– Вот, готово.

Они остановились перед небольшим жилым кварталом.

– Спасибо, – сказал Карл. – Вот здесь я и живу. Снял комнату на прошлой неделе.

Две сидевшие во дворе старухи помахали им, улыбаясь беззубыми улыбками. Карл даже не подумал пригласить Маргарет посмотреть и оценить, как он устроился, хотя она ждала этого, потому что разбиралась в таких вещах, а он – нет.

– Ага. Хороший дом?

– Я считаю, да.

– Ты считаешь? Ну и отлично. – Маргарет вдруг разозлила его самоуверенность. Откуда ему, только что приехавшему из Парижа, знать, хорош ли деревенский домик на Бали?

– Тогда до свидания.

– Как я уже говорила, если ты хочешь увидеть настоящее погружение в транс, надо ехать туда, где живем мы. То, что ты видел сегодня, была просто… показуха.

– Обязательно, – неуверенно ответил он и начал отступать в безопасность своего двора. – Я буду очень рад возможности получше узнать эти места (еще одна небольшая заминка) или, вернее говоря, еще раз увидеться с тобой.

И он зашагал к двери в своих красивых туфлях, поразительно хрупкий и маленький. На полпути он обернулся к Маргарет и неуверенно взмахнул своей изящной рукой раз, потом другой, словно только что научился прощаться. Как ребенок, подумала Маргарет, совсем как ребенок.