Грибовская мануфактура полста лет назад пошла с места потешного петровского войска в Семёновской слободе. Бабка Максима Андреича затеяла своё доморощенное производство между Хапиловским прудом и рекой Синичкой. Бабка Наталья – вдовая купчиха первой гильдии – собрала артель с сыновьями и земляками из Ейска. Испросила разрешения от Императора на производство драдедамовых платков из короткой ворсом грубоватой шерсти. Шерсть покупали грязную, сами вычёсывали, отмывали до светлого тут же на пруду. Платки и салопы выходили тонкосуконными, дешёвыми, лёгкими и тёплыми, с орнаментом и без. Сперва беднота оценила, после и мещане с купцами потянулись. Когда Натальины сыновья выросли и на ноги прочно встали, она решила выделить им наследство. Но со старшего и среднего расписки взяла, что после её смерти претендовать на капиталы с артели и тяжбы против младшего брата вести не будут. Один завёл красильное дело «Иван-старшой Грибов», другой – торговлю шерстяным товаром «Грибов-середний и К^о». Сама купчиха осталась единовластной хозяйкой, при ней – последыш; твёрдо держалась за принцип: семейные разделы не могут сокращать семейное дело. С последышем взялась вдова за расширение производства. С нанятых людей три шкуры драла, но и платила по-честному. Работали у неё и дети, и взрослые по двенадцать часов. Возле ручного станка детям бросали тюфяки, тут же они и спали. Свою жизнь и жизнь родни положила на создание фамильного предприятия.

Как ухватистая бабка Наталья почила, младший сын её уже имел своих сыновей и образовал «Промышленно-торговое товарищество мануфактур братьев Грибовых», где трудилось с полтысячи человек. Когда фабрика от отца прочно перешла в руки Максима Андреевича, то у товарищества в активе находились прикупленные площади в Лефортовской части 13-го квартала, заимелись торговые площадки в Лубянском пассаже и на Маросейке, а число работников перевалило за тысячу.

Каждого Максим Андреич знал в лицо, многих помнил, как нанимал, почти у всех состоял в знакомстве с роднёй, несколько раз был зван в крёстные к новорождённым. Предпочтение отдавал работникам старообрядческой веры беспоповского согласия, но и поповских охотно брал. Завёл порядок по воскресеньям и праздникам устраивать общинные обеды. В полдень, никак не ранее, аккурат после праздничной службы в церкви, меж фабричных зданий накрывались столы со свободным подходом. И рабочих своих потчевал, и родню их, пожаловавшую из деревни в город. Любил, чтоб в такие часы работники по-выходному наряжались. Самые ловкие да ушлые знали нрав хозяина, к столу заявлялись в последних рядах, чтоб обратил Максим Андреич на них внимание, мол, лоб расшибли, так молились, что к угощению опоздали. Но хозяин и сам не промах, истово верующих от ловкачей отличить умел. У нескольких пар из фабричных стал посажёным отцом и на свадьбу давал за девушек-работниц хорошее приданое. А умельцам, пожелавшим выделиться в отдельное производство, изучив их трудовой лист, выделял начальный капитал. Для желающих открыл курсы прядения и ткачества наподобие заграничных: станки немецкие, а приёмы, пряжа, учителя – наши, местные.

В будние дни за чистотой следил, мог любого в цеху остановить: «Ну-ка, братец, сапоги-то сыми. Э, да у тебя портянки мыши сгрызли, у рубахи-то ворот лоснится…» Ставил таким простой и велел привести себя в порядок, назавтра показаться. За здоровьем наёмного люда следил и доктор Спасов, наезжавший дважды в неделю в фабричную больничку, выстроенную приказом Максима Андреича. На грибовской мануфактуре в тысячу душ эпидемий не бывало: случаи калечные попадались, пожары случались, а эпидемий никак нет. Помимо платков да салопов перед войною ещё и одеяла суконные изготавливали, а с войной перешли на выпуск обмундирования и «кавказское» сукно для черкесок гнали.

На территории фабрики давно открыты квасные павильоны, несколько столовых, моечные, гигиенические комнаты. По утрам бесплатно доставлялась газета «Московская копейка» с приложениями по домоводству и здоровью. Торговая лавка спиртное не сбывала, лишь провизию. Курилок не заводили – старой верой то не приветствуется, да и огня боялись. Вата, пух, хлопок, лён, пакля, шерсть, войлок – всё легковоспламеняющийся материал. За каждым цехом закреплялся наблюдатель, и своя пожарная команда имелась. Когда случалось побежать огоньку по опилкам, по бобинам с пряжей, тогда быстро, дружно гасили: и песок в доступе, и вода из пруда подведена в мастерские. Но и мука в кулях, бывает, самовоспламеняется, не только пакля. И однажды серьёзный пожар случился ночью. На тот раз обошлось без жертв, да с большим убытком. Тушили четыре команды: своя и городские – семёновская, лефортовская, преображенская. Сторож оказался обожжён – сперва сам взялся гасить пламя.

По итогу вышел недельный простой двух цехов. Со временем наверстали, отремонтировав, наладив, народ успокоив и проведя расследование. Четыре полицмейстера занимались, поскольку пожар на фабрике – инцидент крупного масштаба, городскому голове в момент доложено. По его указанию малые производства, фабрички и мастерские за частые случаи пожаров закрывались без права открытия. У фабриканта Грибова пожар – случай из ряда вон, а тут доложили: поджог. Источник огня обнаружили в красильне и без рукотворной помощи огонь никак не мог в сушильни попасть. Подозрение тогда пало на братьев Асинкиных, поступивших на фабрику года за три до случая, работящих мастеровых, да уж с такими говёнными характерами – не приведи господи. Асинкины, старший и средний, вечно лаялись с управляющим и приказчиками, старшинами цехов, задирались в столовой, в моечной, скандалили в лавке фабричной, нередко дрались со своими же цеховыми и попадали в участок за неподобающее поведение в общественном месте. По совокупности состояли старшие братья под надзором полиции. Своих работников Грибов никогда в обиду не давал: многие случаи споров, обид, краж, мордобоя разбирал сам, не обращаясь к фараонам. Но дым, огонь, крики, убытки, видимые глазу, не скроешь. В тот раз пришлось прибегнуть к посторонней помощи и полицию допустить на фабрику.

С братьями Асинкиными у хозяина-мануфактурщика имелись давние счёты. Бывало, один запивал, другой подхватывал, и оба уходили в запой. Простой им прощали, не рассчитывали вчистую, но деньги из жалования пропорционально прогулянному вычитали. Братья возмущались, за глаза звали Грибова «паразитом» и «кровопивцем». Грибову доносили, тот морщился или ухмылялся, не более. За один из прогулов сняли с нарушителей больше прежнего, оставив едва-едва на пропитание до следующей получки, и то поди заработай. А в деревню их родную послали ярлык «Асинкины – пьяницы», как в старину делалось. Братья возмутились. А управляющий в ответ: за рецидив. Хозяин с решением управляющего согласился. Через две недели ночью загорелись красильня и сушильни. По допросам сторожей, поварихи рабочей столовой, цеховых работников и кладовщика выяснились подробности про керосин, масло, самогон. Троих братьев забрали в каталажку. Но Грибов младшего брата, шестнадцати лет, отстоял. С фабрики всех троих пришлось уволить. Максим Андреич думал о третьем брате: попадёт мальчишка в острог, только спортится. Забрал Власа Асинкина к себе в дом как сироту, оставшегося без присмотра старших. Многому учил смышлёного парня, но не мог не признать, что, вырастая, мужая, делается Влас характером всё больше в родню: упрямым, глумливым, вспыльчивым. Хотя в схеме труб водоотведения, в системе отопления, в котлах, печах и каминах, притяжной и вытяжной вентиляции обоих домов, разбирался тот лучше всех других из грибовской прислуги. Братья его в каземате долго не просидели; в дни чествования трёхсотлетнего юбилея дома Романовых много разбойников по амнистии высвободилось. Дальнейшей их судьбою Грибов не интересовался. Да и они не приближались больше ни к фабрике, ни к грибовскому дому.

Текущее управление делами мануфактуры Максим Андреич надумал передавать сыну. А сам занимался вопросами посложнее: собранием пайщиков, утверждением годового баланса и отчёта, выплатой дивидендов и расчётом размера основного капитала после подбивания кредита и дебита. За два военных года грибовский капитал вырос на полтора миллиона золотых рубликов.

Илья Максимыч с управляющим решали насущные фабричные дела: поставку материалов, издержки производства, вопросы складирования, сбыта, неувязки с персоналом – большим живым организмом сплочённых трудом и одним делом людей, имеющих притом собственные, отдельные беды и горести, болевших, дравшихся за пустяк, умиравших, остававшихся вдовами, бобылями, сиротами в два военных года. Управляющий в раздаточной конторе ежедневно докладывал Илье Максимовичу о конкурентах, ярмарках, ценах, спросе, покупательской способности, случаях промышленного шпионажа, распределении помощи малоимущим.

– Хлопку нехватка.

– Чего так?

– Прежде процентов сорок пять из Америки шло – нынче нету. Краски не достаёт. Одна чёрная в избытке, цветных никак нет. На лёгкий товар ничего нет. Дела тугие.

– Что предпринял?

– Дал телеграмму на Нижегородскую ярманку: по две копейки накинуть на аршин. Ярманка идёт у всех суконщиков хило – пятьдесят процентов торговали. Продажа, говорят, чижолая: за наличный расчёт.

– Сколько компаний полопается!

– Казалось, война спрос возродила, запустила потоки.

– Ан нет, разоряется купец, потому что народец нищает. Ну а по шёлку что?

– Сырец из Китая вконец гнать перестали.

– Может, и на руку нам.

Илюша исправно ежедневно ездил на фабрику, слушал доклад управляющего, но как его ухватистая прабабка Наталья не горел. Больше рвался к молодой жене, к её развесёлому «вертепу», хотя и тот ему изрядно поднадоел.

Дневник отлучившегося

Жизнь – прогулка в бытие из небытия. Почему без тебя я не потерял вкус к существованию? Брак кончился, но союз не расторгнут. Вот часто в книжках пишут: «А верите ли вы в любовь, встречали ли её?» А я ведь только так и жил – в любви; иного не знаю.

Иногда встречаешь человека и угадываешь: любовь будет долгой и счастливой, прекрасный союз может с ним состояться. Потом люди сходятся, вступают в брак и чувство приятия исчезает, остаётся привычка пить чай в одно время. Но у нас, Агнюшка, совсем не так. И по сию пору не понимаю: почему мой двойник, моё повторение, моё зеркало – женщина. Не объяснить мне такого полного совпадения во вкусах, взглядах, в случаях говорить в одно слово – до смешного. И только тем полным слиянием, той силой накала я и оправдываю краткость нашего брака.

Людям присуще называть новое, им несвойственное, привычными, понятными словами. Впрямую никто не говорил, но, думаю, за глаза звали меня подкаблучником. Им невдомёк, что мужчина и женщина могут существовать рядом на равных, не возвышаясь друг над другом. Могут прожить много лет, не насытившись, не растеряв страсти. Ну и пусть их.

Нынче хрустальное небо. Звук в воздухе чище, длинней, пронзительней – так бывает с приближением осени. Лето всегда коротко. Заметно убавился в свете день. Это обстоятельство печалит. Фабричному люду скоро затемно вставать: и на службу в храм, и к станку. День кончился и сложен в кладовых у Господа. Не перепишешь.

Ходил к специалисту по грудным болезням. Огонёк настояла, будто нашего домашнего эскулапа мало. Спасов – хороший доктор, только вальяжен и будто устал лечить. Смотрит мимо человека ледяными глазами собаки хаски. Он обладает редкой особенностью менять взгляд от постного до стеклянного в зависимости от обстоятельств.

Дочь опасается грудной жабы из-за моей одышки. Да, сердце разошлось вовсю, и часто холодный пот. Вокруг сердца всё болит, а где сердце – там боли нет, потому что и сердца нет – ты его забрала. Специалист ничего не отыскал. Впрочем, просил умерить пешие прогулки с двух часов до получаса, пощадить себя с подтягиванием на турнике и обливанием водой. Результату – что не нашли ничего – я обрадовался, а Огонёк опечалилась. Однако и сам вернулся домой с осадком. Не по возрасту мне конфузиться, а сконфузился. Помощник доктора по грудным болезням, студент с липким пробором, после того, как велено мне одеваться, нарочито отворил сворки окна, проветрить, мол, дурно пахнет. Я – то ли запыхался в спешке, то ли переволновался возможному приговору – вспотел. Ну ведь всякий потеет. Зачем же так неприкрыто указывать человеку на его минутную слабость – это всё равно что на увечье пенять, поджимая губы. Виновен ли человек в увечье? Не от Бога ли врождённое? Отчего-то засмущался, словно меньше ростом стал, и виновато ретировался. И потом серчал на своё детское поведение. Отчего это мы перед докторами робеем?.. И вообще во всяком присутственном месте подбираешься весь, будто должен им чего, а ведь на самом деле должны они тебе – чиновники, бюрократы или большие помощники малых начальников: на копеечки с твоих фабричных налогов существуют.

Из Большого дома сегодня принесена весть: Илюша участвует в карнавальном шествии Лампы в костюме рынды и с бердышом в руках. Ну хоть не в папуасской юбке. Кланяюсь, кланяюсь тебе, сын. Прими мою отцовскую благодарность.

Илюшкина обожаемая Лампа сбивает и нашу Агнию с толку, и её переманивает «в искусство». Бушины, впрочем, поддержали, тут нечему удивляться – «кукольники». Краски, мольберты, гончарный круг, глина в сторону. Нынче модные тряпки, куклы, занавесы, сцена… Я не против и дочку не тороплю с выбором, но присматриваюсь, что выйдет. Как сверкнёт глазом со смешинкой да скажет тоненьким голоском: mon papa, на плечо голову положит и станет бороду мне оглаживать, так душу мою и умягчит. Она красива. Вот и Евлампия, сноха, – красавица из красавиц, да на другой манер. И тут не одно родительское чувство во мне гордынится. А просто красота разная бывает: от одной тепло и счастливо, о другую обжигаешься и быстро забываешь, а от третьей так морозно, что и подойти боишься.

На фронтах – хуже некуда. Зажмуриваемся. Ждём обвал, не иначе. Обвал рубля, империи, жизни. Дела в стране никудышные. Рано стемнело, и в первые же сумерки мраком замкнуло небо. А уже к шестому часу люди потеряли совесть, к седьмому – порядочность, к девятому – благородство. Страшно подумать, что ждёт нас в полночь.

Дела на фабрике идут куда как лучше. Даже совестно признаваться, наживаюсь на горе. Война подфартила, будь она неладна. Получил повторно государственный заказ на сукно, толстую ткань из шёлковых очёсов, на подкладки для шинелей, на канифас: и простой базин, и базин-рояль. Когда-нибудь шинели вовсе выйдут из носки, тогда жизнь будет ближе к миру. Но пока-то, пока… Тут и гордость, тут и неспокойная совесть: а не остановить ли всё? Остановить фабрику. Станки. Сбросить с себя, передать дела сыну – оказалось мало. Спасов называет мои переживания «ложной самостью» и ставит диагноз «зачатки панического расстройства». Скор наш доктор на диагнозы. Я только в бороду крякаю да живу по-своему. Но доктор отчего-то за мысль остановить фабрику, распустить персонал ухватился, настаивает, при каждом удобном случае напирает. Может, я ему как медицинский случай интересен?

Без тебя говорить мне не с кем, да и не хочется.

Каждый раз уворачиваясь от необходимости диалога, уединяясь, я всё-таки наталкиваюсь на чьё-то настойчивое требование ответить – по делам ли фабрики, по нуждам ли дома или просто на вопрос прилипчивого прохожего в самом уединённом уголке на берегу. «Ах, как хороша ваша собака, – говорит прохожий, – bellissimo!» Казалось, можно бы промолчать, но тот не унимается. Хвалит погоду, баркасы, ошейник, собачью поступь и воспитанность. На всё можно кивать, словно немой. Но прилипала вдруг спрашивает: «Это самоед? За сколько лет дрессировки достигается эффект?» И ты припёрт к невидимой стенке. Удовлетворившись, прохожий раскланивается и уходит, насвистывая. А ты начинаешь отсчёт своему молчанию заново, чертыхаясь и радуясь, что Пенелопа не задаёт вопросов и понимает команды без слов, по одному только натяжению поводка или взгляду.

В одиночестве я много раз пытался достичь абсолютного молчания. И ни разу не дошёл до степени невыносимости. Какова же мера отрешённости, что утешит моё сердце?

Таковы нынешние новости. Целую тебя без концов.

Post scriptum. Тем временем готова шея.