Лампа уговорила Огонька помочь с устройством благотворительного вечера и лотереи-аллегри для сбора средств на содержание раненых. Цель сбора стала решающим аргументом – Огонёк согласилась. Прислуга «наследников» помогла переместить коллекцию расписанной глиняной посуды из Малого дома в Большой, где в просторной швейцарской и на ступенях мраморной лестницы в два марша разместили специальные столики с лотками для продажи всякой всячины: приятных мелочей, сувениров, выигрышных предметов. Кроме тарелок, кувшинов и ваз, Огонёк решилась выставить свои акварели. И они шли не хуже практичных гончарных изделий. Агнии достался лоток на одном из двух лучших мест – у подножия лестницы с бархатными перилами, возле первой ступени. Сюда подходили все желающие подняться на ожидаемый аукцион мебели и фуршет. Постепенно Огонёк вошла во вкус и бойко справлялась с поручением хозяйки, поднимая билеты веером над головой и выкрикивая:
– За один рубль, всего за один рубль вы сможете выиграть пятьдесят тысяч!
– О выигрыше узнаёте сразу, на месте!
– Сто билетов счастья!
– Проигрыш не станет для вас грустным событием! Подходите!
Её рвению улыбались и действительно подходили за билетиком аллегри. И делали вид, что не разочарованы, прочитав на обороте «Будьте веселы, не огорчайтесь». А фарфоровая копилка «лоточницы» пополнялась монетами. Агнии не хватало присутствия Таси Голофтеевой, и не столько для помощи, хотя её ловкие руки пригодились бы, чтобы всякую выигранную вещь заворачивать в заготовленную гофрированную бумагу, сколько для дружеской поддержки, для разделения радости от столь успешной торговли и немалой выручки.
Тротуар вдоль улицы и курдонёр Большого дома заполнены экипажами, дрожками и авто, ожидающими прибывших на благотворительный вечер гостей. Вокруг много незнакомых лиц, узнала лишь несколько примелькавшихся из «вертепа» Лампы – возможно, одарённые поэты и писатели, да никому не известные. Поприветствовали два знакомых молодых доктора из Бахрушинской больницы, издалека важно кивнула тётка Макрина, прогуливающаяся со своей приятельницей-провизоршей. Разглядывать людей на виду всегда любопытно, по их мимике, походке, жестам в бальной толпе зачастую можно разгадать характер, натуру. Многие кичатся личным приглашением, возносятся в собственных глазах оттого, что могут показать обойдённым вниманием соседям пригласительный билет и рассказать об устройстве дома хозяев, либо о курьёзном случае во время лотереи и аукциона, либо просто наврать с три короба, если никаких курьёзов не случилось. Есть и другие – люди долга, принимающие участие не чтоб лицом хлопотать, а единственно с объявленной целью – собрать средства на снабжение раненых в лазаретах. А есть третья категория – состоятельных, подчёркнуто скромно одетых, всегда недовольных, прижимистых, обладающих капиталом, но во всяком деле видящих ему угрозу. Эти, как правило, долго приценяются, азартно торгуются за любую мелочь, экономят полкопейки, спорят с продавщицей, как бы юна и миловидна та ни оказалась, и в итоге уходят с пустыми руками, возмущаясь – зачем их вообще потревожили такими пустяками, как лотерея.
Со второго этажа лились звуки скрипки, открывшей аукцион мебели, и доносилось мягкое туше рояльных клавиш. В толпе гостей мелькнуло озабоченное лицо секретаря Евлампии Палны. Огонёк неуверенно взмахнула рукой секретарю, не заметит, и ладно. Но тот заметил и начал пробиваться к её лотку, сдержанно раскланиваясь в стороны. Ртищев угадал в глазах, вечно бросающих вызов, минутную растерянность и предложил помощь. У него довольно ловко получались кулёчки для выигранных предметов. Слаженно действуя, они вдвоём быстро справились с тремя благообразными парами, предъявившими свои лотерейные билеты. И тогда смогли заговорить, сначала отрывисто перебросившись незначительными фразами, потом обсудив, кто из значительных людей города ожидается у молодых Грибовых. Неожиданно Огонёк потребовала:
– Вы не хотели бы ближе узнать мои акварели?
– Чтобы уж точно их не полюбить?
– Полагаете, если лучше разглядите, они разонравятся?
– Не признаю кустарщину.
Замолчали. Но Ртищев тут же исправился:
– Верьте мне, вы когда-нибудь завоюете Париж вслед за Бакстом.
– Да вы лукавец! Но знайте, я вам не Евлампия Пална, мне льстить ни к чему.
– Я бы выкупил вон те две работы, они украсят моё холостяцкое жильё.
Агния спросила вдруг, отведя взгляд:
– Надеюсь, вы не ставите мне в вину то невыполненное обещание?
– Какое же?
– Я про записку.
– Какую?
Ртищев, искренне недоумевая, не знал, как сгладить невольную неловкость. Словно он виноват, что не знает, о чём речь, что за записка и что в ней. К их лотку приближались, словно в танце, мундиры, вечерние платья, пиджаки-френч, твидовые костюмы. Ртищев выкупил две картинки, извинился и откланялся. Его секретарские обязанности предусматривали на вечере выполнение многих поручений: встречать и привечать представителей различных воинских союзов, занимать гостей светской беседою, а ещё танцевать с женой господина Чилини. Глядя вслед Ртищеву, Огонёк даже порадовалась, что рядом нет цепкого взгляда Таси Голофтеевой, та непременно бы что-то лишнее про них сочинила, про неё и секретаря и про всё это разнопёрое общество. «Ах, как всё-таки тогда дурно вышло с Тасей… А теперь глупо и непонятно с Ртищевым».
Совсем рядом пронеслась красно-чёрным всполохом Евлампия, мельком встретившись глазами с Агнией. Лампа как всегда невероятно хороша, но её резиновая, приклеенная на вечер, как бархатная мушка, улыбка говорила: «Да-да, милочка, я тоже устала от всех этих болванов, но мы должны вывернуть их карманы». Евлампия двигалась по залу в сопровождении статного господина в золотом пенсне на женственном лице и в безукоризненном фраке с живой розой на атласном лацкане. «Чилини, Чилини», – неслось ему вслед. Должно быть, знаменитый адвокат или тенор. Верного её пажа Илюши не видно, скорее всего, сослался на дела фабрики, лишь бы увильнуть со светского рандеву с супругой. «Тенор» вдруг повернул к лотку Агнии, и за ним с досадливою улыбкой хозяйка вечера и дома.
Возле лотка собралась толпа. «Тенор» вынул платок и накрыл им фарфоровое яйцо-фаберже, затем поднял платок и указал, ко всеобщему удивлению, на заводного цыплёнка, стучавшего клювиком в столешницу. «Тенору»-фокуснику аплодировали, он томно обводил подведёнными глазами толпу. Огонёк приметила, как тугой комок платка опускается в карман под полой фрака. «Тенор» целует руку Евлампии Палне, резиновая улыбка той раздвигается до невозможных пределов, но как же холодны остаются её глаза! Маленький кунштюк окончен, и пара с сопровождающими поворачивается к лестнице – аукцион вот-вот начнётся. Но Огонёк решительно останавливает весёлого господина в золотом пенсне и протягивает ему три билетика лотереи-аллегри. «Тенор» ухмыляется, оставляет за лотерею и исчезнувшее под полой фарфоровое яйцо кредитный билет в пятьсот рублей – «петеньку» – и спешит за своей нетерпеливой дамой, поднявшейся по лестнице и теперь стоящей в шляпке с красными, как у Жар-птицы, перьями под собственным парадным портретом «всадницы». Кажется, вот-вот пройдётся она хлыстом по ступеням.
Отвратно пахло сладким одеколоном. «Гаер, – неожиданно вслед “тенору” пришло на ум Огоньку, – слащавый факир». Мелькнула мысль: стоит проверить, не фальшивка ли купюра за подписью Шмидта. Последние семь билетов – и домой. Дом, милый дом. А назавтра снова госпиталь, вопрошающие лица, бинты, гимнастёрки – никаких фраков с розами, сладких духов, лишь тошнотворный запах тёплой крови, к которому невозможно привыкнуть.
Прежде регулярно ездил в Александровское училище пострелять в тамошнем тире. Нынче оставил и больше оружия в руки не беру. Слишком много стрельбы вокруг. Довольно Божий свет расстреливать. На то похоже, что мир включил подзаряд саморазрушения.
Нельзя смешивать предметы в хаос. Нельзя пренебрегать вещами и явлениями, природу каких не знаешь. Ломая порядок существования, ломая привычный быт, корёжишь и пространство вокруг. Видел стулья, выкинутые из доходного дома, поверженные на спину. Рядом в открытое окно углядел комод, поставленный на попа, перевёрнутый прямо с внутренностями. Из одного ящика свешивался край кружевной женской рубашки, а из другого торчала кукольная ручка, прижатая ящиком. Покорёженное беспорядком и хаосом пространство комнаты, квартиры, дома начинает мстить. Не удивлюсь, если жильцы съезжают от невозможности жить рядом, бок о бок, боясь ночью удушить подушкою друг друга.
А Спасов мне всё вычитывал: «Ты, Максим Андреич, тихим психом стал. Носишься с абсурдными идеями силу людскую направить в русло благородной траты энергии – статочное ли то дело? И если так дальше пойдёт, буду вынужден ходатайствовать о помещении тебя в лечебницу для душевнобольных. Вот хоть к доктору Вепринцеву в Преображенскую психиатрическую на Камер-Коллежском. Виданное ли дело, бормотать какие-то письма, заговариваться, во всём брать на себя вину. Жена, понимаешь, из-за него преставилась. Дом едва не загорелся из-за его неосторожности в отношениях с истопником. Собака по его вине пропала. Война, понимаешь, продолжается из-за его поставок сукна и обмундирования. Нет, господин суконщик, как ваш домашний эскулап я категорически запрещаю виниться и каяться. Исповедуешься попу… ах да, ты попов не признаёшь. Ну тогда обожди. С повинной к Богу пойдёшь, если Он есть, Бог-то. Но то не скоро, лет через двадцать пять, пока телесное здоровье твоё по возрасту сносно. Рано тебе духовное завещание составлять, фактик! Но коли мучает совесть, составь деловое завещание, брось фабрику, перестань людей использовать. Не ты сам виноват, а деньги твои виноваты. Капитал. Как пришло, так пусть и уходит. Чем один лучше другого? Отчего богатство тебе причитается, а другим нет?»
Слушаю я доктора и удивляюсь, что значит «пришло»? Родом заработано, не одним трудящимся поколением. И слышу доктора всё слабее. Куда-то будто удаляется доктор и становится глухонемым карликом. Размахивает тростью, серчает, а я не разбираю его посылов. Стало быть, он личной вины ни за что не чувствует? Лёгкий человек. Просто живёт. Поди и за больного не переживает, не то давно сгорел бы на службе. Поносит прогрессистов и Партию мирного обновления. В Бога не верует, над расколом глумится. Да верит ли в медицину?!
Сейчас пытаюсь понять, а с какого момента стал я ощущать свою вину за выпавшее мне Время? Должно быть, вровень с началом великой войны.
И знаешь, драгоценность моя, когда я теряюсь, когда у меня руки опускаются? Даже не из-за бойни – война пройдёт, как проходят все войны. Вот-вот кончат перемирием, договорятся, составят сделку о разделе стран и территорий и примутся друг друга винить в загубленных миллионах жизней, каждый восхваляя свою победу.
А теряюсь я от частных случаев, таких, как истопник под юбку пожилой даме кота пьяного пихает; или когда с виду почтенный гражданин, в гласные собиравшийся, собак бродячих ошкуривает, а получив прежде сполна по земельному договору, вдруг плюёт на тот договор и требует свою землю обратно; оттого ещё, что ночной тать под корень рубит чужое счастье, не умея своего составить и причиняя боль имеющему. От таких случаев руки у меня опускаются: когда старый приятель открыто хочет сдать тебя в «жёлтый дом» – вот тут и подступает острое ощущение тупика, обвала и надвигающейся катастрофы. Гнилость в людях нескончаема, как и глупость, как подлость. Мозжечок совести зарос намертво, едва появившись. Звук ночного топора в саду и голоса: «верни», «отдай мне чужое», – это голоса крушения мира.
Пропадаем.
Куда-то проваливаемся.
Куда?
А сверху не перестают нам удивляться мыслящие звёзды.