Посреди ночи что-то вырывает меня из сна, и вот я уже сижу, толком еще не проснувшись, в постели. Что это было? Что я услышал? Я не смог бы ответить, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Но я знаю, что где-то там, на самом пороге, разделяющем сознательное и подсознательное, сигнальная система отреагировала на какой-то звук.

Рядом со мной крепко спит и тихонько посапывает Лили. Я не бужу ее.

Задерживаю дыхание, прислушиваюсь. Всматриваюсь в темноту.

Я так хорошо спал. Впервые за несколько ночей я заснул, как только голова коснулась подушки. И как будто провалился в беспамятство.

Часы в другом конце комнаты показывают 4:12.

Шарю взглядом по комнате. В спальне темно, как в угольной шахте. Темнота мутная и непрозрачная, разглядеть в ней что-нибудь невозможно.

Дверь закрыта и заперта. Пока что мы будем спать вот так. Раньше мы никогда не спали с закрытой дверью. Но теперь Лили чувствует себя в большей безопасности, хотя никаких причин чего-либо опасаться просто нет. Мы не говорили об этом, но прошлым вечером, перед тем как ложиться, Лили увидела, что я закрываю и запираю дверь, и едва заметно кивнула, как бы соглашаясь с тем, что это необходимо. Замок не самый надежный, и справиться с ним может любая отвертка. Но нам с Лили достаточно и того, что, когда мы спим, между нами и миром снаружи есть барьер. Если кто-то тронет ручку или попытается открыть замок, мы услышим и проснемся.

Звук возвращается. Теперь я слышу его ясно и каким-то необъяснимым образом понимаю, что этот самый звук не далее как две минуты назад разбудил меня. Звук похож на писк будильника. В нем есть ритм, устойчивая каденция. Он приглушенный, так что определить, где именно находится источник, трудно. Так бывает, когда посреди ночи срабатывает датчик дыма и вы не знаете, который из них.

Я отбрасываю одеяло. Встаю и иду на звук. Прохожу через спальню в ванную. С каждым шагом звук все громче. Лили спит. Она спит гораздо крепче, чем я. Так было всегда, и мы шутим, что, когда родится ребенок, кормить его по ночам придется мне, потому что она просто не услышит, как он плачет посреди ночи.

Под ногами холодная фарфоровая плитка. Войдя в ванную, я инстинктивно тянусь к выключателю, но успеваю остановиться. Не хочу будить Лили и не хочу, чтобы меня было видно снаружи. Звук, чем бы он ни был, здесь заметно громче. Значит, я приближаюсь к источнику.

За большой ванной с гидромассажем есть окно. На окне – легкие, под дерево, жалюзи. Сейчас они опущены до самого подоконника, и я вижу, как ветер шевелит нижние планки. Окно приоткрыто, и в комнату вползает холодный ночной воздух. Температура в ванной намного ниже, чем в остальных комнатах.

Протягиваю руку к шнуру, чтобы поднять жалюзи, но звук снаружи смолкает. Я замираю, прислушиваюсь.

Внезапная тишина беспокоит меня не меньше, чем шум.

Осторожно тяну за шнур. Мы почти никогда не поднимаем жалюзи, опасаясь, что какой-нибудь сосед увидит нас голыми в ванной. Глаза еще не адаптировались к темноте, и я осторожно ступаю в ванну и приседаю. Приникаю к открытой нижней части окна, щели сантиметров в пять-шесть шириной.

В ванной темно, но снаружи еще темнее. Необъятная черная пустота. Ни луны, ни звезд.

Окно нашей ванной выходит на соседский дом. У соседа есть фонари с функцией активации движения.

Снаружи я не вижу абсолютно никого и ничего.

Но соседские фонари с функцией активации движения включены.

Мы живем в окружении леса. Где деревья, там и дикие животные; лес их кормит и укрывает. Увидеть оленя на заднем дворе, лису или койота не только ночью, но и в любое время суток – обычное дело. Вот почему соседи стараются не выпускать своих собак, особенно маленьких, без присмотра.

Я пытаюсь убедить себя, что фонари вполне могли среагировать на какого-нибудь койота.

Вот только койоты не пищат.

Всматриваюсь в задний двор, прислушиваюсь, ловлю малейшие признаки движения. Понимаю, что не смогу уснуть, пока не удостоверюсь, что в нашем дворе никого нет.

Решаю выйти на улицу и осмотреться получше. Но сначала я заглядываю в спальню. Лили все еще крепко спит.

Я опускаюсь на четвереньки рядом с кроватью. Там у меня давно лежит старая бейсбольная бита. Лили про нее не знает. Если узнает, подумает, что я держу ее там не просто так, а значит, у меня есть причина бояться.

Я беру биту. Осторожно выхожу из спальни, закрываю дверь, иду по коридору и спускаюсь по лестнице. На стене – панель сигнализации. Система отключена. Готова к активации.

Могу поспорить на что угодно, что вечером я включил охранную систему, как делал это на протяжении всей недели. Вот только вчерашний вечер отличался от других. После перегона машины Джейка я вернулся домой усталый как собака. Чтобы успокоиться, выпил пива, а потом, когда Лили пошла умываться и ложиться спать, выпил еще. Свалился на кровать как подкошенный, похоже, даже зубы не почистил. Во рту до сих пор дрожжевой привкус и ощущение такое, будто зубы надели пушистые свитерки. Я не помню, как уснул. Кажется, только глаза закрыл, а открыл – уже четыре утра.

Вполне возможно, что я просто забыл включить сигнализацию.

С битой в руке обхожу первый этаж. В старших классах я играл в бейсбол, но потом лишь изредка, для развлечения. Тем не менее я уверен, что при необходимости смогу сбить кого-нибудь с ног одним ударом.

В нашем доме открытая планировка. Лили говорит, как это будет здорово, когда родится ребенок. Она сможет готовить обед на кухне и приглядывать за малышом, играющим в соседней комнате. Вот и сейчас я легко могу убедиться, что в доме нет никого, кроме нас.

На кухне роюсь в ящике в поисках фонарика и нахожу его на месте. Отпираю и раздвигаю заднюю дверь и выхожу на улицу. Снаружи холодно, наверное градусов семь-восемь. Я в пижамных штанах, но без рубашки. Оставил ее наверху и уже жалею об этом. Кирпичные плиты под босыми ногами обжигают как лед, но я стараюсь не обращать на это внимания.

Стоя на ступеньке, оглядываю задний двор. Я еще не решил, нужно ли уходить далеко от дома. Дело не в том, что я беспокоюсь о себе, а в том, что Лили одна и спит, а задняя дверь открыта. Она не услышит, если кто-то войдет.

Вдалеке, справа от меня, какой-то шум. Поворачиваю голову, но в темноте ничего не вижу. Впрочем, дело не в том, чего я не вижу, а в том, что я слышу и что пугает меня: звук шагов, шорох листьев.

– Кто там?

Ничего. Но звук шагов изменился: кто-то убегает.

Я освещаю двор фонариком, но луч тонет в темноте.

Наверное, эти чертовы подростки. Накурились, напились на тропе, а я их спугнул. Во всяком случае, так я объясняю это себе, вот только у нас не было детей-подростков, шатающихся по чужому двору в четыре утра.

Какое-то время я еще стою, настороженно вслушиваясь в темноту. Тишина. Никаких звуков. Если кто-то и был здесь, теперь он ушел. Я возвращаюсь в дом и запираю дверь. Проверяю, заперты ли все двери на первом этаже. Проверяю окна. По пути в спальню включаю сигнализацию. Проверяю, действительно ли я ее включил. Жду тридцать секунд до полной загрузки системы.

Снова уснуть уже не получается. Я лежу рядом с Лили и смотрю в окно на медленно светлеющее небо.

– Какова вероятность того, что ты и Джейк Хейз одновременно оказались в лесном заповеднике? – спрашиваю я у Лили на следующее утро. Наступило воскресенье.

Я проспал. Прежде всего потому, что с половины пятого до половины седьмого не мог уснуть. И только с восходом солнца свернулся калачиком рядом с Лили, закрыл глаза и провалился в сон. Мне снился Джейк. Мне снилось, что он мертв, а я был счастлив.

Когда я проснулся, Лили рядом уже не было, как не было и ее халата на спинке кровати.

Я нашел ее внизу, на кухне, с чашкой кофе без кофеина и тостом. За столом она сидела в халате, с босыми ногами и собранными в беспорядочный пучок волосами.

Вот только мир за окном выглядел как-то по-другому, словно опасность в нем таилась теперь за каждым углом.

– Не знаю. – Лили нахмурилась. – Это было просто совпадение. Такое случается. А что? – Ответить я не успел, потому что она продолжает: – Джим Брэди тоже меня видел. Помнишь? Там какая вероятность? Просто заповедник рядом и пользуется популярностью. Туда постоянно ходят многие из тех, кого я знаю.

Есть люди, считающие, что в мире нет никаких совпадений, что все случается по какой-то причине и является частью некоего большого, тщательно рассчитанного плана. Но кто автор этого плана?

– Я это вот к чему, Лили, – говорю я и, подтянув стул, сажусь рядом с ней. – Хорошо ли мы на самом деле знаем этого человека?

Я думал об этом все два часа, пока не спал. И спрашиваю потому, что посреди ночи вспомнил, что он сказал мне однажды о Лили. Тогда я не придал его реплике значения и только подумал: да, мне чертовски повезло. Не помню точных слов Джейка, но он выразился в том смысле, что с Лили я сорвал джекпот.

Что запомнилось лучше, так это его взгляд. Он был полон зависти. Он смотрел на Лили. Смотрел через всю комнату не отрываясь. Я проследил за его взглядом до Лили, которая разговаривала с кем-то, но не с Ниной, так что ошибки быть не могло. Лили, должно быть, почувствовала на себе наши взгляды, потому что обернулась и посмотрела на нас через плечо. На ней было длинное черное платье без бретелек, облегающее талию, но в остальном легкое и струящееся. Было лето, и ее кожа золотилась от загара.

Я и сейчас помню тот миг: ее взгляд навстречу моему, ее немного грустную улыбку, намекавшую на то, что она устала от того, с кем разговаривала, и просившую спасти ее, что я и сделал. С радостью.

В тот момент я был, как ни странно, счастлив, что у меня есть то, чему Джейк завидует. У него – шикарный дом и шикарная машина, большая зарплата и впечатляющая карьера. Но у меня – Лили.

– Ну, раз уж ты упомянул об этом, не так уж и хорошо, – говорит Лили. – Сколько мы с ними встречались, раз десять наверное?

– Меньше.

Мы несколько раз обедали у них и пару раз у нас. Дважды ходили в ресторан. Может быть, раза три на общих вечеринках. Мы дружили. Нам всегда было весело вместе. Но лучшим другом я бы Джейка никогда не назвал.

Лили кивает. Соглашается со мной. Встает и наливает мне кофе.

– Это из-за Нины. За все эти годы она столько рассказала о Джейке, что у меня сложилось впечатление, будто я хорошо его знаю.

Как выяснилось, мы совсем его не знаем.

А знали только то, что хотели нам показать он и Нина.

Позже я прохожу по участку в поисках чего-нибудь необычного, какого-то указания на то, что ночью здесь побывал чужак. Не нахожу ничего, кроме пустой банки из-под пива, и решаю, что все же это либо подростки, либо какой-то заблудившийся бездомный.

Дорога, у которой мы живем, тянется почти на восемьдесят километров с севера на юг и проходит через два округа и дюжину городов. Жители нашего пригорода – в основном средний и верхний средний класс, а вот в той дюжине городов довольно велик процент бедных. Это печально. Демографическая ситуация здесь значительно отличается от других мест, где уровень преступности выше.

Проезжая по этой дороге, я видел лагеря временного проживания – палаточные городки. Обычно в палатках ютятся одинокие мужчины. Полиция прогоняет их, но они все равно возвращаются и устраиваются под мостами и в лесу. Вот почему мне не нравится, когда Лили, отправляясь на пробежку, удаляется от дома. Когда есть возможность, я сопровождаю ее на велосипеде.

В обычных обстоятельствах при подозрении на проникновение на мою территорию посреди ночи я бы вызвал полицию. Но полиция задает вопросы. Например, такой: есть ли у меня основания полагать, что кто-то может вторгнуться на мой участок, и если есть, то каковы они. Не уверен, что хочу приглашать их к себе домой, когда я сам виновен в таких правонарушениях, как проникновение со взломом и фальсификация улик, и совершенно не умею лгать.

Никаких причин подозревать что-либо у меня не было до тех пор, пока несколько часов назад, посреди ночи, я не стал задаваться вопросом, а не может ли быть так, что Джейк вовсе и не умер.