Однако в научном сообществе разгорелся важнейший спор, который нельзя обойти молчанием. Спор о том, есть ли вообще у человеческой жизни демографический предел – некая естественная граница, за которую мы не можем шагнуть, не изменив саму биологию старения.

В 2016 году группа исследователей под руководством Яна Вайга из Медицинского колледжа Альберта Эйнштейна опубликовала в журнале «Природа» работу, в которой авторы проанализировали демографические данные и пришли к выводу, который многих огорчил: улучшения выживаемости на экстремальных возрастах ослабевают примерно после 100 лет, а максимальные достигнутые возрасты смерти перестали заметно расти после 1990-х годов. По их оценкам, существует демографический предел продолжительности человеческой жизни – около 115 лет, редко – до 125 как верх крайне маловероятных значений.

Что это означает на практике? Вайг и его коллеги говорят не о том, что «биология запрещает» жить дольше в принципе. Речь о другом: в наблюдаемой популяционной статистике прирост максимальных возрастов и выигрыш на самых старших возрастах перестают ускоряться так, как это происходило раньше. Это демографический, а не биологический предел.

Если разложить их аргумент по шагам, логика выглядит так. Основные победы XX века были одержаны там, где смертность легче всего сдвигается: детство, инфекции, акушерство, травмы, санитария. Это резко поднимает среднюю продолжительность жизни – даже если старение как процесс не меняется. Спасенный от дифтерии ребенок проживет еще 70 лет, антибиотики при пневмонии возвращают человеку десятилетия, родовспоможение спасает и мать, и младенца. Каждая такая жизнь существенно поднимает среднюю статистику.

Но по мере того как ранняя смертность снижается, дальнейший рост ожидаемой продолжительности жизни все больше зависит от того, что происходит в старших возрастах – там, где доминируют хронические болезни и сама возрастная уязвимость. И вот здесь начинается проблема. Именно на экстремальных возрастах прирост становится статистически дорогим: даже большие усилия дают небольшой вклад в средние показатели и еще меньший – в рекорды максимального возраста. Современная медицина не замедляет старение.

Это и есть предел: не мистическая стена, не запрет природы, а эффект убывающей отдачи от привычных медицинских и социальных улучшений на самых поздних этапах жизни, если базовая биология старения остается прежней.

Представьте себе это так. Вы можете сколько угодно совершенствовать медицину – лечить рак эффективнее, делать более точные операции на сердце, разрабатывать новые лекарства от диабета. Все это продлит жизнь конкретным людям, отодвинет их смерть на годы. Но если сам процесс старения не замедляется, вы лишь отсрочиваете неизбежное. Рано или поздно вы просто не сможете угнаться за разрушением.

Вот почему геронтология ставит вопрос иначе: а что, если не просто чинить поломки, а замедлить само разрушение конструкции? Что, если научиться обновлять старые балки, укреплять фундамент, защищать материалы от времени? Тогда и поломок будет меньше, и дом простоит дольше, и жить в нем будет комфортнее.

Именно поэтому, согласно логике Вайга, прирост максимальных возрастов замедлился. Низко висящие плоды – победы над детской смертностью, инфекциями, травмами – уже сорваны. Теперь мы начинаем воевать с более грозным противником: самим старением. И пока мы лечим его последствия, а не причины, каждый новый год продления жизни дается все тяжелее.

Честность науки заключается в том, что вокруг предела Вайга нет единогласия, и это зафиксировано в рецензируемых публикациях. Сразу после выхода статьи в журнале «Природа» началась содержательная полемика.

В 2017 году шведские статистики Рутцен и Золуд опубликовали работу, которая показала: после примерно 110 лет риск смерти можно описывать как почти постоянный – около 47 % в год – и данные не поддерживают жесткий конечный верхний предел. Да, они отметили, что при текущем уровне биотехнологий крайне маловероятно увидеть возраст существенно выше 128 лет в ближайшие десятилетия. Но это не то же самое, что непреодолимый барьер, – это просто констатация того, что с текущими инструментами мы туда не дойдем.

В 2018 году итальянские демографы Барби и коллеги проанализировали данные соотечественников старше 105 лет и описали явление «плато смертности» на очень поздних возрастах: риск смерти перестает экспоненциально расти и выходит на некоторое плато. Это тоже работает против простого тезиса «после определенного возраста все становится невозможно».

В том же 2017-м демограф Ньюмен прямо указал, что воспроизведение выводов Вайга зависит от ряда статистических решений и что при корректировках вывод о жестком пределе становится менее устойчивым. Нейтральные обзоры этой полемики – например, подготовленные Французским институтом демографических исследований (INED) – фиксируют сам факт раскола: одни работы читают данные как «приближение к потолку», другие – как «плато рисков без конечной стены».

Спор идет не о мечтах, а о трактовке данных и о том, что именно мы пытаемся продлить – среднюю жизнь популяции или экстремальные максимумы продолжительности жизни отдельных людей. Это разные задачи, требующие разных подходов.

Если держаться строго подтверждаемого, честная формулировка будет такой: демографический потолок, о котором спорят Вайг и его оппоненты, описывает границы того, что удается получить при текущих траекториях смертности и наборе вмешательств. Чтобы этот потолок сдвинуть, нужно изменить сам возрастной профиль риска смерти. Не просто лечить болезни по мере их возникновения, а замедлить процесс старения, который делает нас уязвимыми к этим болезням.

Это не лозунг – это прямое следствие того, что обсуждают обе стороны спора. Если на сверхстарших возрастах риск смерти остается очень высоким (даже если он плато, а не экспонента), то пробить рекорды можно либо за счет редчайших статистических удач, либо за счет снижения самого риска на этих возрастах. А снижение риска на самых старших возрастах логически упирается в биологию старения.

Пока мы в основном лечим отдельные болезни и улучшаем среду обитания, хоть и медленно, но продвигаем среднюю продолжительность жизни. Это важно, это спасает миллионы жизней. Но чтобы резко сдвигать поздние хвосты распределения – чтобы 110-летние становились обычным делом, а не газетной сенсацией, – требуется вмешательство, которое меняет темп накопления возрастной уязвимости. В демографических терминах – перерисовать возрастную кривую смертности.

Представьте график, где по горизонтальной оси отложен возраст, а по вертикальной – вероятность смерти в течение года. Для современного человека эта кривая стремительно взмывает вверх после 70. У долгожителей она поднимается медленнее и позже. Задача геронтологии – сдвинуть эту кривую для всех нас так, чтобы она напоминала кривую долгожителей. Не просто отодвинуть момент смерти от конкретной болезни, а замедлить сам процесс, который делает нас уязвимыми ко всем возрастным болезням сразу.

Из всего этого следуют две вещи.

Во-первых, пример долгожителей показывает – потенциал здорового долголетия заложен в нашей биологии. Это не абстрактная мечта, не фантазия футурологов. Это реальная возможность, уже реализованная частью человечества.

Наш организм способен сохранять здоровье значительно дольше, чем это обычно происходит. Долгожители – живое тому доказательство.

Во-вторых, чтобы превратить эту возможность из редкого исключения в норму, недостаточно просто улучшать медицину в ее нынешнем виде. Конечно, каждое новое лекарство, каждая более точная диагностика, каждая менее травматичная операция – это важно. Но настоящий прорыв придет тогда, когда мы научимся вмешиваться в само старение.

Если понять, что именно позволяет долгожителям оставаться здоровыми так долго – какие гены, какой образ жизни, какие особенности метаболизма, какие факторы среды, – можно попытаться воспроизвести эти условия для остальных людей. Это и есть главная цель геронауки: превратить редкое исключение в норму, сдвинуть предел Вайга не статистическими ухищрениями, а изменением самой биологии старения.

Это следующая глава медицины.