Той же весной, когда я не полетела в Калифорнию, мне позвонила близкая подруга. Элизабет на одно поколение старше; когда-то она была моей учительницей истории. Как и я, она выросла на ферме на севере Германии, в Шлезвиг-Гольштейне, и живет в доме рядом с хозяйственными постройками. Элизабет говорила удивительно беззвучным голосом – словно в мире без эха. «Ева, – сказала она, – в этом году ко мне не прилетели ласточки». Молчание. «Все кончено, – произнесла она, и это звучало скорее не как жалоба, а так, словно она считывала показания какого-то прибора. – Больше я уже ничего не жду».

Австралийский философ-эколог Гленн Альбрехт в 2005 году предложил понятие соластальгия для описания травматического состояния, вызванного утратой окружающей среды. Ностальгия, но только в реальном времени: тоска не по чему-то ушедшему, а по тому, что казалось нам неотъемлемой частью настоящего[6]. Слово образовано от латинского sōlācium – «утешение» и греческого – algia – «боль»; его и произнести непросто. «Боль от нехватки утешения»: эта фраза неплохо описывает состояние человека, который живет в умирающем мире. И все же этот неологизм вызывает у меня настороженность: в нем слишком многое не учитывается. Он не называет ни сам мир, по которому тоскуют, ни причины его утраты. В конце концов, он умирает не сам по себе. Ласточки умирают от голода из-за исчезновения насекомых. Из-за продолжительной засухи они не строят гнезда, ведь для этого нужны лужи. В некоторых регионах на певчих птиц разрешена охота. Соластальгия не называет виновных и даже не упоминает причины: ни слова об инсектицидах, промышленных выбросах углекислого газа и ружьях. Между тем и ностальгия ощущается совсем иначе, если ты был вынужден покинуть родные края, а не уехал по собственной воле.

Возможно, более точным понятием была бы «мировая скорбь», а не «соластальгия»: оно бы по крайней мере подчеркивало, что речь идет о глобальном явлении, а не об отдельном месте, с которым можно распрощаться. Сарай все еще стоит. Но для Элизабет время остановилось. Не то время, которое продолжает идти на наручных часах даже у покойника, а живое, проживаемое время. Время, в котором годы соотносятся с возвращением и отлетом ласточек, – это время было уничтожено. Шок, вызванный отсутствием четырех знакомых пар ласточек – восьми птиц и их потомства, – указывает не только на частную утрату, но и на шестое массовое вымирание видов. Нехватка утешения возникает не потому, что ничто не в состоянии помочь нам справиться с этой потерей, но потому, что она – не единственная. То, что при обычной травме возникает как навязчивая мысль, – ощущение, что так будет всегда, – здесь превращается в научно подтвержденный факт.

Принимая во внимание эту суровую реальность, созвучие «соластальгии» и «ностальгии» кажется почти кощунственным. Нетрудно представить, как правительства более благополучных стран разрабатывают программы лечения соластальгии для своих состоятельных граждан и финансируют исследования факторов жизнестойкости – и попутно напоминают, что пора научиться справляться с таким сентиментальным излишеством, как невосполнимая привязанность к месту. В конце концов, современность никогда не обещала нам утешения – только свободу.

Но была ли это настоящая свобода? Не отсутствует ли в ней что-то очень важное? Разве наша свобода не зависит от продолжения существования живого мира? И не в этом ли, собственно, состоит ее суть?