Наше традиционное понимание свободы непригодно для антропоцена. Оно болезненно реагирует на любые попытки ограничить нашу возможность передвигаться внутри работающих на бензине железных коробок – а вот к тому, будут ли еще в грядущие времена существовать птицы, мы остаемся совершенно равнодушны. Там, где целые регионы становятся непригодными для проживания из-за военных действий или природных катаклизмов, разрешение на перемещение становится не проявлением свободы, а экстренной мерой – формой вынужденного бегства. Также и полет ласточек не стоит чрезмерно идеализировать как символ свободы: птицы улетают на юг, потому что на севере им зимой просто нечего есть. Подобно тому как свобода оставаться предполагает возможность уехать, свобода передвижения возможна лишь там, где у нас есть шанс остаться. А добиться этого – сохранить мир, пригодный для жизни, – куда труднее.

Несколько лет назад я очень переживала за своих коллег из Калифорнии, где неконтролируемые лесные пожары выбрасывали в атмосферу столько пепла, что закаты приобретали зловеще-багровый окрас. Летом 2022 года пожары затронули и Бранденбург. Если мне суждено прожить достаточно долго, я еще застану момент, когда значительные участки земли, на которых сейчас живут люди, станут непригодны для проживания. Об изменении климата сегодня знают почти все. Этот вопрос волнует, как мы с вами видели, даже Конституционный суд. Но само по себе это знание – так же как и Парижское соглашение, которое осталось нереализованным и к тому же ограничивается лишь учетом выбросов, – ни к чему не ведет. Выбросы углекислого газа в атмосферу с каждым годом устанавливают все новые антирекорды. Мы движемся навстречу миру, где средняя температура будет по крайней мере на 4 °C выше по сравнению с доиндустриальным уровнем. Тропические дождевые леса, ледники и коралловые рифы исчезнут, плодородной почвы станет значительно меньше. Даже в регионах, которые пока не слишком затронуты этими процессами, экстремальные погодные условия и наводнения станут обыденностью, что будет приводить к повреждению складов для хранения ядерных и токсичных отходов, разрушению инфраструктуры, а также острой нехватке таких жизненно необходимых ресурсов, как питьевая вода. Кто в таком мире сможет вздохнуть с облегчением?

И все-таки кое-что в таких прогнозах кажется мне несправедливым. Как будто мы в отчаянии ищем инструмент, который позволит нам пробить болевой порог. Меня же скорее интересуют способы преодолеть онемение. Апокалипсис уже давно наступил. Летом я с ужасом смотрю в небо, и оно настолько пусто, что я время от времени добровольно позволяю комарам себя кусать – у ласточек должна быть пища. Даже испытывая ужас перед надвигающейся катастрофой, мы тем самым отчасти оправдываем настоящее. Как будто то, что происходит сейчас, – это нормальная жизнь. Все то, чего мы так боимся, уже происходит с кем-то другим. И зачастую нам это даже выгодно. Но и те последствия глобального потепления, которые мы склонны считать по-настоящему новыми, возникают не в будущем – они проистекают из прошлых действий.

Мне кажется, нет смысла убеждать кого-то в том, что коллапс близок. Ощущение распада и так преследует нас на каждом шагу. В этом феноменально богатом обществе, несмотря на все наши технологии и навыки, резервы оказались исчерпаны. Несколько десятилетий приватизации, повышения эффективности и подчинения экономики и социальных институтов логике финансовых показателей – и вот все уже разваливается у нас на глазах. У системы больше нет встроенного автономного режима, который дал бы нам в экстренном случае хотя бы смягчить наиболее пагубные последствия. Энергия, которую люди способны обнаруживать в себе в экстремальных ситуациях, уже заложена в нормальную работу неолиберального порядка. Именно потому, что все ощущают приближение чрезвычайной ситуации, реакции так сильно различаются. Когда будущее утрачено, фантомное обладание и маниакальное отстаивание притязаний на выгоду кажутся вполне логичными. Если невозможно получить долю будущего благополучия, то пусть у меня будет хотя бы доля катастрофы. Никто не посмеет забрать у меня мой кусочек разрушения!

У нас не получится просто остаться в голоцене – этой дружелюбной эпохе, которая двенадцать тысяч лет назад пришла на смену ледниковому периоду и сделала возможной жизнь огромного количества взаимосвязанных экосистем между двумя заснеженными полюсами. Но именно поэтому решающим становится вопрос того, сколько элементов этого мира мы сможем взять с собой в антропоцен, чтобы обрести новый дом там.