Я бы могла назвать свое понятие свободы оставаться прихотью домоседа, привыкшего к работе за письменным столом или в огороде, и больше не возвращаться к этому вопросу, если бы оно не находило отклик в основополагающих политических требованиях современности. Против увеличения добычи угля и вырубки лесов проходят массовые акции протеста под лозунгами «Все деревни остаются», «Данни остается», «Мони остается», «Фехи остается»[3]. Лозунг движения, выступающего против джентрификации и выселения людей из подлежащих реновации районов, звучит так: «Мы все остаемся». При выдворении беженцев всякий раз раздаются призывы обеспечить им безопасное место пребывания[4]. И, если Союз охраны природы и биоразнообразия Германии отмечает подворья, которые проявляют заботу о ласточках[5], специальными табличками, это лишь подтверждает, что гнезда, в которые неизменно возвращаются состоящие в свободных отношениях пары ласточек, должны остаться.

Однако то, что пребывание на месте становится требованием, еще не делает такое пребывание свободой. Может быть, речь скорее о безопасности? Или, в крайнем случае, о «сохранении жизней»? Возможно, все обстоит еще проще: имеется в виду охрана окружающей среды, защита прав меньшинств? И такой защите сегодня, можно сказать, вменяют в вину стремление ограничить свободу.

Действительно, вот уже несколько лет не существует более эффективного инструмента по дискредитации прогрессивных требований, чем апелляция к свободе. Главная ценность поколения 1968 года сегодня служит козырем предвыборных кампаний таких политиков, как Мелони, Болсонару и Трамп. Я не считаю, что это просто заимствование – скорее, речь идет об открытом проявлении разрыва, который внутренне присущ либеральной концепции свободы с момента ее возникновения. С одной стороны, современная свобода говорит нам, что мы все можем владеть частной собственностью и беспрепятственно распоряжаться определенными фрагментами мира. С другой – эта же самая свобода обязывает нас не нарушать права других индивидов. Мы должны осознавать существование границ, чтобы соблюдать взаимную свободу. Своего рода умеренная безмерность. И обе эти позиции резко противоречат друг другу. Почти в каждой острой общественной дискуссии – об иммунизации населения, дискриминации, миграции или экологии – ситуация повторяется: каждый размахивает фрагментом расколотой свободы. С одной стороны – притязание на право собственности, с другой – необходимость уважать чужие границы. Кажется, мы уже готовы наброситься друг на друга с осколком свободы в руке.

Массовые протесты против депортации беженцев или разработки новых угольных карьеров можно рассматривать как высшую степень самоустранения. Когда звучит требование сохранить что-либо в неизменном виде, это неизбежно устанавливает новые границы в настоящем, что идет вразрез с идеями сторонников либерального подхода к собственности. Едва ли что-то сегодня олицетворяет это более наглядно, чем деятельность активистов экологического движения «Последнее поколение», которые приклеивают себя к асфальту. Они сами становятся своеобразной преградой. Напротив них стоят, покачивая головами, люди, повседневная жизнь которых и без того полна ограничений и которые не знают, как им справиться с еще одним препятствием. Некоторые из них буквально одержимы своим правом на движимое имущество: они выпрыгивают из автомобилей, грозят кулаками и используют лексику, от которой вянут не только растения, но и уши случайных прохожих. Именно безнадежно устаревшее, выхолощенное стремление владеть чем-либо, которое я называю «фантомным обладанием», с пугающей скоростью переходит в насилие.

Но неужели на этом все заканчивается? Разве дополнительные ограничения и есть цель протестов? Или же это всего лишь искаженный перенос более глубоких устремлений на язык привычных нам образов? А что, если главное здесь – не перекройка границ, а пересмотр самогó понимания наших взаимоотношений? Тогда позицию людей, которые настойчиво остаются в Лютцерате или блокируют взлетно-посадочную полосу в знак протеста, можно увидеть совсем иначе – не как экстремальную точку на известной нам плоскости, а как предвестие чего-то нового. Однако это новое – уже не плоскость, а, скорее, другое время. Ведь оставаться – значит выходить за пределы пространственного воображаемого либеральной свободы и обращаться к возможностям будущего. В пространственном измерении пребывание на месте не ассоциируется со свободой, но во временнóм – это ее полное воплощение.

Возможность оставаться здесь и оставаться свободным. Даже ограничения, связанные с пандемией, кажутся более обоснованными, если отделить их от свободы передвижения в настоящий момент. Речь шла о свободе когда-нибудь вновь беспрепятственно находиться среди других людей. Сейчас остаться дома, чтобы потом спокойно путешествовать: такой подход предполагает восприятие свободы скорее в категориях времени. Сейчас отказаться от авиаперелетов, чтобы потом иметь возможность дышать. Сегодня это актуально как никогда. Но возможно ли это вообще? Возможно ли связать наше понимание свободы с временем?