Мы не обязаны действовать в одиночку. Напротив, наша способность влиять на мир основывается именно на нашей связанности с другими созидающими циклами – от биологии почв и помощи при родах до общественной системы разделения труда. Я знаю, что упоминание экологии и метафора Мураро о рождении может привести к неверному истолкованию. «Мать-природа»? Нет, природа – это ансамбль бесконечных циклов, а никакой не индивид, и уж тем более не индивид, который убирает в комнате после нас. И именно поэтому она относится к нам с бóльшим безразличием, чем обычно свойственно матерям. Для нее мы – нежеланный ребенок. Говорить «она» в этом контексте неверно; нам не следует использовать единственное число. Они – циклы – не хотели нашего появления. Просто в ходе трехсот тысяч лет эволюции так сложилось, что мы неплохо подходим друг другу – по крайней мере, нам здесь гораздо лучше, чем было бы на Марсе. «Природа матери»? Нет, материнство, включая беременность, – это в основном труд, а не восстановление. То, что эта работа так изнурительна – постоянно на грани коллапса временных циклов – обусловлено патриархальными установками, а не ее содержанием. Союз циклов требует, чтобы мы заботились об освобождении всех, кто совместно участвует в поддержании жизни. Только если они смогут непринужденно восстанавливаться, у нашей свободы будет долгосрочное основание. Принудительные циклы сковывают нашу деятельность и в конечном счете рано или поздно разрушаются. Там, где они рушатся, у нас возникает выбор между коллапсом и перенапряжением. Чтобы избежать сбоя системы, мы можем частично взять на себя задачи восстановления: мы можем фильтровать воду, регулярно поливать растения, вручную опылять фруктовые деревья, добавлять нитраты в истощенную почву, а также очищать находящиеся поблизости водоемы, чтобы избежать эвтрофикации. Мы можем фильтровать еще больше воды. Всё это вместо того, чтобы использовать технологии для расширения собственной свободы – мы изобретаем технические костыли для решения задач, которые природные циклы выполняли бы легко и непринужденно. Так выглядит утрата свободы. Напротив, чем лучше восстанавливается экологическая жизнь, тем свободнее мы можем действовать в наших совместных творческих экспериментах. Экологическая свобода означает, что мы должны дать время чему-то живому. Когда мы умеем считывать циклы, мы можем наслаждаться и собственной свободой, разделяя время с другими живыми существами, при этом не теряя его. Иногда нас буквально создают; но всегда это освобождает и приближает к перерождению. Свобода оставаться растет с изобилием циклов. Во времени изобилия мы обладаем большей свободой. И не только потому, что чего-то стало больше, но и потому, что всё взаимно поддерживает друг друга.

Кроме того, время изобилия – наилучшая отправная точка для двух других граней свободы оставаться: бесконечной свободы и начальной свободы. В контексте свободы как продолжительности жизни это становится очевидно: у жизни есть материальные основания, которые подпитываются экологическими циклами. Свобода оставаться указывает на материальные основы временны́х потоков. Именно социальные различия, которые делают определенные группы более предрасположенными к смерти, часто маскируются под видимость «высшей силы». Вместо того чтобы дать людям право безопасного прохода, их приносят в жертву пескам Сахары или волнам Средиземного моря. Труд вреден для здоровья, и тем сильнее, чем хуже он оплачивается. Питьевая вода, свежий воздух и умеренные температуры распределены неравномерно. Справедливость требует рационального распределения ограниченных ресурсов и немедленного предоставления всеобщей свободы передвижения. В конечном же счете наша свобода измеряется тем, насколько хорошо мы можем встроить себя во временные циклы и насколько они способны постоянно восстанавливаться, становясь все устойчивее и разнообразнее.

Свобода начинать, самоперерождаться так же тесно связана с изобилием временных циклов. Любое начало, каким бы творческим и неожиданным оно ни было, – это всегда участие в том, что уже происходит. Оно взаимодействует с циклами, которые уже существуют – на одной из планет этой солнечной системы, в истории эволюции, в экосистеме голоцена. Чем ближе мир к катастрофе, тем сильнее наши силы привязаны к самому необходимому. Чем более пуст этот мир, тем меньше возможностей привнести в него что-то новое у нас остается. Даже бесконечный мир можно игнорировать, как это делает Фоска в романе де Бовуар. Однако там, где мы открываемся опыту, устанавливаем связь с миром и ищем совместные моменты созидательности, возможности умножаются пропорционально жизненной активности вокруг нас. Больше жизни – значит больше свободы.

Сложный для понимания элемент аргументации Мураро в поддержку символического порядка матери заключается в том, что именно благодаря ему мы приходим к реалистичному восприятию мира. Картезианское сомнение – не является ли внешний мир лишь иллюзией – а также фантазии технократов о жизни в форме компьютерной симуляции, Мураро объяснила бы отсутствием подлинного контакта с реальностью. В то же время она говорит о большом облегчении: когда реальность и ее репрезентация в фигуре матери совпадают, мы «можем прекратить притворяться» и прийти к «истинному миру», поскольку только в этом мире может появиться что-то новое[125]. Другое ее описание этого опыта звучит так: «переход к модусу бытия, который говорит сам за себя»[126]. Я думаю, что нечто похожее справедливо и в отношении осознания времени. Было бы большим достижением яснее понимать наши действия, полностью привязав их к планете, чтобы наши намерения и планы по перерождению пребывали в согласии с миром. Через призму временных циклов мы впервые смогли бы увидеть последствия своих поступков в ясном свете дня. Это не унылая мировая скорбь, а ясная, просветленная действительность. И даже перед лицом ужаса от невосполнимой утраты биоразнообразия есть место для облегчения: мы наконец сможем прекратить притворяться, будто всё это нормально – забой скота, упорное поддержание экономического роста и слепое разрушение. Кто действительно этого хочет? Кому это дает свободу и в какой мере? И что это за жалкая свобода? Безусловно, не та, ради которой можно было бы отказаться от другой, более полной свободы, только чтобы делать вид, будто мы одни. Таким образом, свобода, привязанная к времени, – это и изобилие, и наполненное время, и время изобилия. Если звучит избыточно, то пусть так и будет, ведь в этом и есть суть: здесь нет ни в чем недостатка, а время льется через край. Этот избыток и есть материя нашей свободы. Он не избавляет нас от обязанности освобождать друг друга в многообразии временных циклов – напротив, побуждает нас к этому. Чтобы мы могли оставаться – и оставаться не одни.