Можно сказать, что на огромной стройплощадке под названием «почва» бактерии, клещи и коллемболы – в отличие от капиталистически организованного человечества – уже противодействуют дисбиозу. Но такая формулировка лишь воспроизводит религиозную иллюзию божественного замысла, только уже на уровне червей. Дело не в том, что они предпочли бы отдыхать, но вынуждены трудиться ради нас или корневой системы деревьев. Они просто живут. И в ходе своей жизнедеятельности создают условия для жизни других живых существ. Это и есть чудо. Или, правильнее сказать, это и есть мир. Мир – это стройный ансамбль временных циклов, то есть система взаимопереплетенных периодов регенерации. Когда люди целенаправленно воспроизводят жизнь – начиная со своей собственной, – мы говорим об «общественном воспроизводстве» или «репродуктивном труде». Под этим понимается не только размножение, но и любой вклад в поддержание жизни: от ухода за маленькими детьми и до приготовления пищи или загрузки стиральной машины, психотерапии или заботы о людях с деменцией. В патриархальном капитализме существенная часть этого труда отделена от прибыльного товарного производства, вытеснена в частную сферу и делегирована женщинам. Репродуктивный труд оказывается в первую очередь восполнением рабочей силы. С этой точки зрения сюда можно отнести даже сон. Это заметно по самому его качеству: «Я не сплю – я сжимаю челюсти с закрытыми глазами, пока не наступит новый день», – отмечает немецкая писательница и блогер Илона Хартманн, описывая ночной сон в эпоху позднего капитализма[118]. Но существует и другой сон, который не ощущается как тяжелый труд, – сон, не который создаем мы, но который воссоздает нас: это и есть сон как процесс регенерации. Регенерация – это время, за которое нечто живое без усилий успевает восстановиться.

Для меня здесь речь идет скорее о свободе, нежели о труде. Граница между работой и восстановлением не задана раз и навсегда. Марксистская традиция исходит из того, что неотчужденный труд может стать частью свободной повседневной жизни: если труд наполнен смыслом и приносит нам удовлетворение, нет необходимости нас к нему принуждать. Способствует ли труд регенерации – это в основном вопрос времени. Все зависит от того, в каком ритме и при каком давлении мы работаем. Я всякий раз думаю об этом, когда занимаюсь прополкой сорняков в саду. На полноценной ферме, где на больших площадях стремятся к эффективному производству, невозможно обрабатывать землю метр за метром, внимательно рассматривать каждое растение и медленно извлекать корни из плодородной почвы. На это просто нет времени. У меня бы не было возможности вдыхать запах почвенных бактерий – он, как говорят, укрепляет иммунную систему и приводит к выработке окситоцина, гормона, который выбрасывается в кровь перед родами и после оргазма[119]. Я бы сидела за рулем трактора или сломя голову неслась с тяпкой в руках от одной грядки к другой. К нехватке времени приводит не только капиталистическое давление, направленное на повышение эффективности и снижение затрат. Существует и давление самих временных циклов. Нельзя упустить момент, когда сорные растения начинают угнетать сеянцы. Тогда это становится работой: приходится распределять время, потому что есть задача, не допускающая отлагательств. Но если вы нашли правильный ритм, если все движется по плану и в любом случае речь не идет о выживании, работа в саду приносит ни с чем не сравнимое счастье: вы прогуливаетесь вдоль грядок без какого-либо плана – просто внимательно окидываете все своим взором. Вы можете любоваться стрекозой или пробовать новые методы повышения урожая. Вы занимаетесь прополкой в одном месте, подвязываете что-то в другом и вырываете пучок травы в третьем. И очень часто к обеду у вас получается сделать куда больше, чем за целый суматошный день. Однако это был не «труд» – это была регенерация.

Именно в мире, все более пронизанном катастрофами, в будущем появится множество занятий, которые нам придется координировать так, чтобы ресурсы использовались максимально эффективно. Но в этом куда меньше насилия, чем в отчужденной гонке за эффективностью, подчиненной рыночным законам, которые навязывает нам капитализм. Когда лес охвачен пожаром, лишь у немногих людей возникнет желание там прогуляться. Мне кажется, часть наших страданий сегодня состоит в том, что мы постоянно видим на экране, как горит наш мир, но не можем ничего предпринять.

Разница между свободой и принуждением не сводится к тому, хотим мы чего-то или не хотим. В новом опыте – в том числе во время обучения – мы зачастую не знаем, что нас ждет впереди. И принуждать к чему-либо можно и самого себя. Разница между свободой и принуждением часто определяется тем, как мы относимся ко времени: становится ли оно неподвижным и ориентированным на ускорение, или же остается открытым и непринужденным.

Природный мир во многом состоит из процессов регенерации. Но не все на нашей планете обладает жизнью. Сегодня объем живой биомассы почти сравнялся с массой созданных человеком веществ – бетона, металла, стекла, пластика, текстиля. К началу XX века продукты человеческой деятельности составляли лишь 3 % от всей живой биомассы[120]. Некоторые из этих вещей необходимы для нашей жизни и, без сомнения, расширяют нашу свободу. Но ни одна из этих вещей не восстанавливается сама и не разрушается без последствий. И бóльшая часть того, что было создано руками человека и останется на земле, – это мусор. Поэтому человек еще нескоро перестанет заниматься трудом, и часть нашей свободы зависит от системы его организации и разделения. Но решающим остается другое: как труд вписывается во временные циклы, где проходит граница между истощением и восстановлением, сколько регенерации нам доступно и какие циклы мы способны сохранить – или даже обогатить. Во многих местах еще можно в течение нескольких лет улучшить качество почвы (и для этого не потребуется ее перекапывать). В мире антропоцена, перегруженном результатами капиталистически организованного труда, свобода измеряется изобилием временны́х циклов. Непринужденное время – это время, которое не отрезает нас от восстановления. Но способность к регенерации – не индивидуальный навык, как бы ни убеждала нас в этом культура самопомощи и заботы о себе. Она опосредуется миром. Мы можем по-настоящему восстановиться только при изобилии временных циклов. Нам необходимо время. Поскольку из него, как и весь остальной мир, созданы и мы.

Источник нашей свободы находится вне нас самих. Новую парадигму, которую предлагает Мураро, чтобы примирить зависимость и автономию, можно применить и к концепции экологической свободы. Внешние условия нашей свободы имеют для нее ключевое значение. Они не ограничивают нас и не требуют усилий для создания и защиты. Мы свободны не внутри природы, но вместе с нею. Начальная точка экологической свободы – не суверенный индивид, а созидающее отношение. Для Мураро это связь между матерью и дочерью, общество двоих, которое само растворяется в цепи потомков и посредников. Это важный инструмент противодействия патриархату, но не единственная отправная точка. Любое переплетение временных циклов может стать источником творческой деятельности, создающей мир. Мураро подчеркивает значимость внутреннего отношения, переход от отрицания к благодарности, в котором проявляется особое человеческое умение: умение выбирать – включая то, что изначально не подлежит выбору[121]. Мы не выбираем своих матерей, но можем решать, признавать ли их роль в тех, кто их заменяет. Мы не выбирали, на какой планете жить, но свобода заключается не в том, чтобы с нее сбежать, а в том, чтобы отыскать на ней обогащающие отношения. Мы можем заменить отношения, которые способствуют регенерации, повторяющимися циклами – либо кризисом и горами мусора. Мы можем действовать в экосистемах так, как захотим. В противном случае мы бы не оказались в такой плачевной ситуации. Мы не заперты в одной экологической нише: мы можем понять, как взаимодействуют между собой различные циклы – и такое понимание уже давно присутствует в ряде традиций и постепенно становится частью западной науки. В своих ранних работах Карл Маркс формулирует это следующим образом:

Животное формирует материю только сообразно мерке и потребности того вида, к которому оно принадлежит, тогда как человек умеет производить по меркам любого вида, и всюду он умеет прилагать к предмету соответствующую мерку; в силу этого человек формирует материю также и по законам красоты[122].

Идея о том, что мы умеем производить по меркам любого вида, – это, конечно, безнадежное преувеличение: как я уже упоминала, большинство видов нам еще даже не известно. Но совершенно верно, что мы обладаем особым талантом вмешиваться в окружающие циклы без заранее подготовленного плана. Чтобы понять, сколько вмешательства выдерживают эти циклы, необходимы осторожные, внимательные наблюдения, а также и традиционные знания. Робин Уолл Киммерер постоянно возвращается в своей книге к правилам Почитаемого урожая: почитай дары, никогда не бери больше половины, проявляй благодарность. Эти правила основаны на идее взаимной ответственности: отдавай земле что-то взамен, и она будет поддерживать тебя. Это обещание распространяется гораздо шире: «Поддерживай тех, кто поддерживает тебя, и земля будет существовать вечно»[123]. Однако речь идет не только об экологической целостности циклов. У культуры благодарности есть еще одно последствие: она дает нам уверенность в том, что мы не будем жить в недостатке, поскольку «семя изобилия взращивается на почве благодарности»[124].