Более ста лет назад геологи совершили прорыв, когда впервые научились измерять возраст земной коры. Сегодня происходит не менее значимый научный прорыв, связанный со способностью Земли поддерживать жизнь: появляются первые попытки предложить «теорию почвы»[100]. Как это ни удивительно, мы до сих пор точно не знаем, почему на земле что-то растет. Конечно, волшебство фотосинтеза науке хорошо известно. Это ключевой механизм формирования мира. Только растения способны использовать солнечную энергию, чтобы, выделяя кислород, преобразовывать углекислый газ в сложные углеродные соединения, то есть сахарá, на которых основаны все остальные пищевые цепочки. Однако для этого растениям нужны не только свет и воздух. Они усваивают питательные вещества из почвы. Эти вещества не находятся там со времен Большого взрыва и уж тем более не вечно пребывают в удобной для усвоения растениями форме. Почва также удерживает воду, делая ее доступной для растений, и обеспечивает им опору. Таким образом, почва отличается как физическими свойствами – проницаемостью и способностью быть твердой точкой опоры, так и химическими – она содержит различные питательные вещества. И постепенно становится ясно: эти свойства – результат биологии почвы. В почве есть жизнь. Она есть там отчасти потому, что растения направляют в нее значительную часть фотосинтезированных сахаров – от 11 до 40 %[101]. Без помощи эдафона[102], с другой стороны, сами растения были бы не в состоянии обеспечить себя всем необходимым. Почва была бы для них чем-то чуждым и внешним.
Британский журналист и писатель Джордж Монбио недавно опубликовал потрясающий труд, в котором предложил альтернативную концепцию глобальной продовольственной системы. Его книга «Перерождение» начинается с обзора последних исследований в области биологии почв, к изучению которой Монбио подходит очень практически: он выкапывает некоторое количество земли под яблоневым деревом у себя в саду и принимается ее исследовать. «Затем я отделяю комок земли, беру лупу с сорокакратным увеличением и подбираю фокусное расстояние. Едва я успеваю это сделать, как земля оживает у меня перед глазами»[103].
Признáюсь, мне как человеку, выросшему на ферме, поначалу показалось несколько странным, что столь известный писатель, автор собственной колонки в газете The Guardian восторгается горсткой земли. Что он вообще ожидал там увидеть? Конечно, она пахнет, крошится и кишит жизнью; конечно, все зависит от ее консистенции и баланса питательных веществ. Разве это не известно всем? Мое собственное озарение, связанное с почвой, было противоположным и заключалось в осознании того, что она есть не везде. Как-то раз на одном из островов Эгейского моря я посетила кратер популярного среди туристов вулкана. Земля там была желтая и пыльная, и нам было сказано надеть не сандалии, а ботинки. Конечно, ровно то же самое я говорю свои гостям, приехавшим из города, когда они выходят из дома на улицу. Однако здесь причиной были не лужи или чертополох, а сама земля, которая была настолько раскалена, что об нее можно было обжечься. Некоторые области ровной поверхности были защищены ограждением и бурлили. Если бы на экзамене по географии мне задали вопрос, я, вероятно, смогла бы ответить, что ядро Земли состоит из жидкой лавы, однако в тот момент я осознала, что никогда не верила в это в полной мере. Некоторые люди верят, что Земля была создана шесть тысяч лет назад неким стариком с седой бородой; другие верят, что нам удастся справиться с глобальным потеплением; я, по всей видимости, была убеждена, что земной шар полностью покрыт плодородной почвой. Что везде, где у нас на пути не встретится камень, можно копнуть и обнаружить еще больше земли. Конечно, мне было известно, что не любая почва плодородна, что бывает богатая и бедная почва. Когда я в возрасте четырех лет нарисовала семейный портрет, на нем – очень схематично, грубыми линиями – были изображены мои родители, я и наш дом (моя сестра тогда еще не родилась). Мне хотелось, чтобы мама научила меня писать имена, и я попросила ее показать, как пишутся следующие слова: «МАМА. ПАПА. ЕВА. ПЕСЧАНАЯ ПОЧВА». Почва на участке, которым владели мои родители, и правда была бедной. Это служило постоянной темой для разговоров и приводило к разнообразным экспериментам с новыми методами выращивания и сбыта сельскохозяйственной продукции. Я вовсе не считаю, что все растет само по себе – и прежде всего то, что годится в пищу людям. Сначала нужно копнуть. Однако здесь, у кратера вулкана, копнуть было нельзя: здесь вы бы натолкнулись не на прохладную, изрытую ходами дождевых червей землю, а на материю из абсолютно другого времени, о которую даже можно обжечь пальцы. «ЕВА, но СОВЕРШЕННО НИКАКОЙ ПОЧВЫ».
И все же любая почва сформировалась именно из лавовых пород – за миллионы лет. Если рядом уже есть почва, этот процесс происходит быстрее, поскольку ветер переносит частички гумуса. Однако «быстрее» здесь все равно означает промежуток от нескольких сотен до нескольких тысяч лет. Поэтому почва считается невозобновляемым ресурсом[104]. То, что она вообще существует, – вовсе не данность. Это не просто субстрат: почва – результат бесчисленных циклов регенерации. В своей работе Монбио очень быстро переходит к вещам, о которых до знакомства с его работой я не имела ни малейшего представления. Самое впечатляющее открытие современной почвенной биологии – то, насколько огромную роль в формировании почвы играют ее обитатели. Возможно, кто-то из вас знаком с достижениями дождевого червя, который питается опавшими листьями, преобразуя их в копролиты, и обеспечивает аэрацию почвы своими ходами. Но в этом деле он отнюдь не одинок. Масштаб – или лучше будет сказать «степень детализации» – жизни в почве поражает воображение. В пригоршне земли больше живых существ (червей, насекомых, симфил, клещей, коллембол, нематод и микробов), чем людей на планете[105]. А в одном грамме, то есть в щепотке почвы, может содержаться до тысячи метров мицелия – нитей грибницы[106]. Почва – это не просто выветрелая порода и разлагающиеся растительные остатки. Ее скорее можно сравнить не с кучей гравия, а с осиным гнездом: она обладает бесконечно сложной, филигранной архитектурой, выстроенной из отходов жизнедеятельности живых организмов. Но если осиное гнездо создается конкретным видом, в создании клочка плодородной почвы принимают участие несколько тысяч разных видов. Около 90 % из них еще не классифицированы биологией[107]. Создание почвы подразумевает, что она должна стать пригодной для растений. После нескольких циклов разложения бактерии обеспечивают этот переход. Вплетенные в нити грибницы, они обитают рядом с корневой системой, в так называемой ризосфере, и реагируют на вещества, которые выделяют растения. Ризосфера сопоставима с нашей кишечной микрофлорой[108]. Мы тоже перевариваем пищу благодаря работе миллионов микроорганизмов. У растений же «пищеварительная система» как бы вынесена за пределы тела – в общее пространство с почвенной жизнью.
Идея о том, что «мир не просто сотворен временем, но поистине создан из него», еще более справедлива в отношении бурного и недолговечного уровня биологической жизни. В органической жизни время имеет еще более четкую форму, которую Бьорнеруд описывает в своей концепции осознания времени: форму круга. Еще античные натурфилософы считали жизнь растений и животных цикличной. Я говорю о «временны́х циклах», чтобы отделить эту форму времени от промежутков и моментов начала. Временные циклы – это круговые течения времени: они повторяются, как приливы и отливы, и порождают различные состояния – например морские волны или колебания воды над ваттами[109]. Для живых организмов цикл охватывает жизнь от появления на свет и до смерти, позволяя виду воспроизводиться через отдельных особей. Говорить о полном повторении тут неправильно: без различий не было бы колебаний популяций и эволюции как таковой. И даже на более коротких отрезках времени эти круги не идентичны; вы не найдете двух одинаковых листьев. В конце концов, ни один биологический цикл не протекает в изоляции. На любом уровне – не только при попытке охватить мир целиком – циклы объединяются в ансамбли. Существует, например, временной цикл от лавовой породы до почвы. Но почва и сама представляет собой ансамбль временных циклов – структуру, в которой пересекаются процессы разного масштаба: опадение листвы, дождь, распространение грибных спор, короткая жизнь коллембол и многое другое. Все они находятся в непрерывном взаимодействии: разложение одного подпитывает рост другого. Именно потому, что эти процессы включают нюансы и изменения, временнóе измерение оказывается удобным общим знаменателем для соотнесения всех аспектов жизни. Длительность восстановления относительно постоянна и характерна для каждого отдельного вида. Одноклеточное, виноградная улитка и дуб имеют разные временные циклы. И мы можем более детально понаблюдать за процессом их регенерации. Не в целях изучения отдельных экземпляров, а в целях сравнения с другими циклами: какие питательные вещества необходимы ежедневно улитке, а какие необходимы дубу, чтобы прожить еще один год? То, что удовлетворяет эти потребности, также представляет собой циклы – круговороты других веществ. Циклы существуют только во множественном числе, даже если каждый из них следует собственному ритму. Жизнь – это трансформация материи во временны́х циклах – начиная со звездной пыли, из которой состоит все, что из нее сделало время.