Если мы хотим при помощи обыденного мышления постичь феномены, находящиеся далеко за пределами нашего опыта, нам всегда приходится опираться на образы, которые остаются неполными. Один из таких феноменов – возраст мира. Нам сложно себе представить, что к тому моменту, когда двести-триста тысяч лет назад появился наш вид homo sapiens, Земля существовала уже более четырех миллиардов лет. Для наглядности часто приводят сравнение: если бы вся история Земли составляла один год, мы бы напоминали гостей, которые пришли на новогоднюю вечеринку в 23:31. Если уместить историю Земли в один день, то мы бы явились всего за четыре секунды до полуночи. Конечно, речь идет о времени до настоящего момента, но мы часто склонны полагать, что своими действиями действительно можем запустить обратный отсчет, после которого время завершится. Парадоксально, но именно в тот момент, когда христианское представление о возникновении Земли в результате божественного вмешательства, произошедшего всего шесть тысяч лет назад, постепенно отходит на второй план, набирает силу образ конца света, связанный с историей спасения. Этот образ сочетает самоумаление и самовозвеличивание человека: с одной стороны, мы – ничто, всего лишь короткая запись в беспристрастной летописи земной истории; с другой стороны, мы верим, что достаточно сильны, чтобы положить всему конец. При этом два столетия разрушительной эпохи ископаемого капитализма, – всего лишь небольшой отрезок, короче даже нашего мимолетного пребывания на планете – голоцена. Эта эпоха, которую в современной науке отличают от антропоцена (или, может быть, «капиталоцена»), началась двенадцать тысяч лет назад. В этот промежуток между ледниковыми периодами постепенно сформировалась мягкая, уравновешенная климатическая система, которая сохраняет красочное богатство видов животных и растений и удивительный спектр экосистем: от вечной мерзлоты вблизи полюсов до тропических дождевых лесов, от пустынь до коралловых рифов – а между ними сколько душе угодно зон умеренного климата, которые благоприятствуют земледелию и прочей человеческой деятельности. И именно эту систему мы вывели из равновесия. За пару минут до полуночи кучка конкистадоров и руководителей концернов устроили погром в буфете. Это настоящая катастрофа для большинства людей и ныне живущих видов животных и растений, многие из которых значительно старше (и, вероятно, мудрее) нас. Для Земли это всего лишь вариация – ее временнáя шкала не прервется.
Хотя наши общества склонны отрицать надвигающиеся изменения, я считаю не менее опасным гиперболизировать глобальное потепление и вымирание видов до уровня апокалипсиса. Если действительно считать, что приближается конец света, то и без того редкая, почти героическая надежда предотвратить эту катастрофу в момент неудачи может очень легко превратиться в свою полную противоположность. Там, где нет будущего, сохранение лишено смысла[91]: «После нас хоть потоп». Однако именно из этого привычного сценария нам и следует вырваться. Апокалипсис уже давно наступил, он просто неравномерно распределен – мы переложили его на плечи эксплуатируемых людей и колонизированных жизненных пространств, и ожидание конца света уже давно стало частью нашего мировоззрения. Американский богослов и теоретик культуры Кэтрин Келлер отмечает, что нам необходимо увидеть взаимосвязь между нашей эксплуатацией мира и ожиданием конца света у христианских, в особенности евангельских, групп. «Религиозная склонность мысленно уничтожать мир характерна для материальных привычек нашей цивилизации, основанной на растрате ресурсов нашей планеты, – пишет она в своей работе «Апокалипсис сейчас и потом». – Так, в рамках правой идеологии антиэкологизма ожидание того, что Господь Бог создаст нам совершенно новый мир, когда этому придет конец, связывается с готовностью отказаться от нынешнего мира»[92]. В 1904 году немецкий социолог Макс Вебер высказал влиятельную идею о том, что капиталистическая трудовая мораль во многом проистекает из протестантской этики, требовавшей земных лишений ради награды в загробной жизни[93]. Возможно, только сейчас становится по-настоящему понятно, что эта этика имела разрушительные последствия для мира, который не нужен для спасения и подчинен труду. Тяжелый труд одних есть апокалипсис для других. Произошедший в эпоху Просвещения разрыв с верой в жизнь после смерти почти не повлиял на укоренившуюся привычку «отказа от мира»[94]. Вместо того чтобы искать тоску по бесконечности в плодородной природе и умеренном климате, светская политика поместила ее исключительно в человеческую историю. Но когда мы обращаемся к самой истории, вера в прогресс начинает рушиться. И все же это не дает ответа на вопрос, как нам стоит относиться к конечности человеческой жизни и экологической уязвимости. Поэтому соблазнительно торжественно объединить их в одном зрелищном событии – апокалипсисе, который обещает сомнительное утешение: погибнет всё и сразу[95].
Если воспринимать конечность только как характеристику человечества, это, напротив, позволило бы нам наделить планету собственной шкалой времени. Но, возможно, и сама эта временнáя шкала – недостаточный образ для описания планетарных процессов. В конце концов, это всего лишь еще одна модель, выстроенная по мотивам истории спасения – промежутка между рождением Иисуса Христа и его возвращением на Землю. Такое понимание времени возникло тогда, когда еще ничего не было известно о возрасте Земли. Особой популярностью идея временнóй шкалы пользовалась в XIX веке, который также был эпохой геологического невежества. В 1789 году, когда во Франции были провозглашены права человека, шотландский естествоиспытатель Джеймс Хаттон, пытаясь объяснить напластование пород на скалистом мысе Сиккар-Пойнт через процессы эрозии, разработал концепцию глубокого времени. В работе «Теория Земли» он предположил, что возраст Земли значительно больше, чем считалось ранее[96], и что циклические процессы накопления и эрозии могут продолжаться практически бесконечно. Несколько позже эту идею скорректировал английский мелиоратор Уильям Смит, показав, что геологическое развитие Земли можно упорядочить: его этапы различаются по характерным ископаемым. Без этого внушительного расширения нашего временнóго воображения Дарвин, большой почитатель Хаттона, не смог бы разработать теорию эволюции – биологические изменения просто не уместились бы в доступные тогда временны́е рамки. Однако реакционные нападки на Дарвина также затронули и геологию. Предположения о том, что возраст Земли составляет как минимум несколько сотен миллионов лет, противоречили представлениям термодинамики второй половины XIX века. Только после того, как в начале XX века атомная физика открыла явление радиоактивности, удалось разработать более надежные методы датирования, основанные на соотношении материнских и дочерних изотопов в ураносодержащих породах. Эти измерения подтвердили предположения Хаттона и Дарвина и окончательно закрепили наши знания о колоссальном возрасте планеты. В этом смысле в рамках собственной истории развития мы лишь в самый последний момент осознали, что живем в мире, который формировался на протяжении четырех с половиной миллиардов лет. И не существует Бога, который когда-нибудь сотворит нам новый мир. Вероятно, нет ничего удивительного, что мы еще не успели выработать надлежащее этическое отношение к этому факту. Мы пока даже не начали мыслить в масштабах мирового времени, поэтому нам трудно представить, к чему может привести смерть отдельных видов и экосистем. Но все-таки нам нужно четко понимать: этот «апокалипсис» не был предопределен с самого начала и не пришел к нам извне. Нам нужно осознать, как много в мире того, что по своей природе могло бы быть почти бесконечным, но перестало существовать из-за наших действий.
В книге «Осознание времени» норвежско-американский геолог Маршия Бьорнеруд описывает культуру позднего капитализма как «временну́ю неграмотность». Она называет нас «хронофобами: мы ненавидим время и живем в культуре, которая учит нас лишь одному – экономить его. Мы постоянно ищем технологии и советы, которые позволяют нам делать что-то быстрее и эффективнее, и искренне удивляемся, что выигранное время все равно куда-то исчезает[97]. Однако в первую очередь мы не имеем ни малейшего понятия о том, куда это время уходит, и уж тем более не осознаем, сколько его безвозвратно теряется. Для Бьорнеруд «временная неграмотность» означает, что мы не видим временны́е пропорции. От нас ускользает тот факт, что «между временем, которое требуется для потребления, изменения или уничтожения природных ресурсов и явлений, и временем, необходимым для их восстановления или замены», существует «огромная асимметрия»[98]. Для осознания этих отношений единая временнáя шкала возраста Земли не годится. Осознание времени начинается с понимания того, что у каждой вещи есть свое время, то есть время, которое вложено в ее возникновение. Будучи геологом, который изучает слои горных пород в удаленных уголках нашей планеты, Бьорнеруд описывает совершенно разные ритмы времени. Они находятся рядом с нами – в виде горных цепей, которые отнюдь не стоят неподвижно, а движутся намного медленнее, чем мы можем осознать, и при этом обладают огромной мощью. По словам Бьорнеруд, в местах, где человеческое присутствие минимально, время ощущается совсем иначе, чем в привычной линейной шкале:
Во время долгих переходов, когда я возвращаюсь в лагерь, погруженная в свои мысли, и мой разум очищается шумом ветра и волн, мне порой кажется, будто я стою в центре круга, равноудаленном от всех этапов моей жизни, ее прошлых и будущих событий. То же самое я чувствую, глядя на окружающий ландшафт и горные породы. Погрузившись в их истории, я вижу, что события прошлого все еще здесь, в настоящем, и даже ощущаю, что однажды они – в неком великолепном откровении – могут произойти еще раз. Но это впечатление – не промелькнувшее на мгновение ощущение вневременности, а рождающееся осознание времени, острое понимание того, что мир не просто сотворен временем, но поистине создан из него[99].
Возраст мира остается непостижимым, пока мы рассматриваем его как внешний атрибут. Так сколько, вы говорите, ему лет? Четыре с половиной миллиона или миллиарда? Миллиарда. Но что это вообще значит? И когда называют возраст с момента возникновения, создается иллюзия, что мир – это одно и то же неразрушимое целое, которое существовало все это время. Концепция осознания времени Бьорнеруд предполагает иной способ восприятия: время как нечто, что живет внутри вещей, формируя их. Это не значит, что все находится в едином потоке движения. Земля не разрушается равномерно; каждая гора может поведать удивительную историю о падении метеоритов, извержении вулканов или столкновении литосферных плит. Этот факт – мир создан из времени – означает, что у всего есть время и в любом предмете мы встречаем присущую ему длительность. Бьорнеруд не пытается убрать человека из центра. Однако этот центр – уже не центр управления, а лишь маленькая точка, открытая для восприятия окружающих ее огромных временны́х отрезков и циклов. Иными словами, для восприятия самого мира.