Под «матерью» Мураро понимает и того, кто произвел нас на свет, и того, кто научил нас говорить. «Нас учит говорить мать, и это утверждение определяет, кто есть мать и что такое язык»[84]. Возможно, это не один человек и необязательно женщина. Но решающее значение здесь имеет тот факт, что это не мы сами. Фигура матери находится в самом центре символического порядка, поскольку в ней сочетаются те вещи, которые легко распадаются на части. Как в ограничениях, которые накладывают на угнетенных, так и в отчуждении тех, кто ими правит, существует пропасть между реальностью и языком, между собственным опытом и возможностью передать его другим, между зависимостью и свободой. Если бы этой пропасти не существовало, философы очень скоро остались бы без работы. И главный совет, который Мураро дает им, звучит следующим образом: вместо того чтобы заниматься поисками последних оснований, им следует начать все заново, следуя очень простой формуле: «Я пришел в этот мир не сам и не сам научился говорить»[85].

Это правда. Я, во всяком случае, вижу в этом описании свое отражение – по крайней мере, если верить рассказам моей матери. По ее словам, мы начали вести основательные и живые разговоры, когда мне было полтора года. Я очень хорошо рисую себе эту картину; она практически стоит у меня перед глазами. По какой-то причине я представляю эту разговорчивую миниатюрную версию себя – которую я знаю лишь по немногим фотографиям – сидящей на подоконнике. Это крайне маловероятно, но мое воображение диктует мне именно такой образ. Как будто я только что залетела в раскрытое окно, подобно птичке из первых детских песен: «Птичка, ты прилетела, / Сядь мне на ногу скорей, / В клюве держишь послание, / Весть от мамы моей»[86]. Конечно, это еще один способ отрицания беременности. «Совместная исходная позиция матери и творения», которую, согласно Мураро, нам необходимо вновь отыскать на символическом уровне, представляет собой реальную фазу развития, в которой мы уже услышали ее голос, даже если не можем этого вспомнить. После рождения мать побуждает нас перейти к диалогу. «Прежде чем мы смогли заговорить с другими, была промежуточная фаза, когда мы говорили только с матерью и только для того, чтобы воссоздать исходное общее место»[87]. Это место для Мураро – источник не только жизни и языка, но также и нашей свободы, ведь в каждом нашем действии свобода рождается из творческого соединения жизни и языка. Там, где в детской песне наказ вернуться к матери с вестью отводится птичке – «Ты лети, о птичка, к маме, / Пусть получит весть она, / Не судьба лететь с тобой мне, / Остаюсь я здесь одна», для Мураро начинается работа символического опосредования. Ибо мы не остаемся в общем месте в буквальном смысле – его необходимо воссоздать символически. Где есть известие, там есть язык, а следовательно, и материал для этого воссоздания. Умение не вырастать – при всей нашей удаленности – из осознания своей детской зависимости для Мураро служит ключом к творчеству. Это означает, что отношения с матерью переходят в стадию активного диалога. Мы принимаем тот факт, что суждение матери так или иначе касается каждого нашего решения, поскольку это суждение продолжает звучать в языке, которому она нас научила. Или они.

Мураро исходит из того, что мать можно заменить – и именно здесь проходит граница между ее позицией и теми формами выражения благодарности, которые направлены в первую очередь на то, чтобы привязать женщин к их материнской роли. Напротив, ее определение сознательно открыто к расширению. «Мать» – это роль, которую всегда можно делегировать кому-то другому, кто подарил нам язык и жизнь. Поэтому для Мураро не имеет решающего значения, были ли матери в общепринятом понимании «хорошими матерями». Уже сам дар рождения невозможно переоценить, чего же нам еще нужно? Практика отношений в понимании Миланской группы состоит в поиске «символических матерей» как ориентиров для выстраивания собственного отношения к миру – это могут быть другие женщины вокруг нас, а также ролевые модели из литературы или истории. Я надеюсь, что этот текст пополнит это символическое собрание. «Это отношение, – отмечает коллектив, – мы решили назвать словом affidamento, которое можно перевести как «доверие, вверение себя другому»[88]. Однако подобные посредники, продолжающие дело матери, не служат, как и она сама, образцами для подражания. Свобода проявляется именно в способности не соглашаться с источниками авторитета, не опасаясь разрушительных последствий[89]. Это превращает доверие в «свободную социальную форму», в которой процветает плюрализм.

Символическое опосредование свободы, которое Мураро неоднократно описывает как круговое движение, не сводится ни к предвосхищению смерти, ни к повторному рождению. Речь идет о назывании матери, создании связи, которая определяет источник нашей свободы в границах нашей зависимости. Каковы бы ни были отношения с реальной матерью – и Мураро явно намекает на то, что они могут быть ужасными, – наша собственная свобода обретает очертания именно в тот момент, когда мы отводим матери центральное место в символическом поле. Вместо того чтобы соревноваться с материнской созидательностью, вы вступаем с ней в отношения соавторства. Так неполноценные попытки самоперерождения уступают место бесконечному продолжению рождения. Мы рождаемся несвободными, но не одинокими, и потому путь к свободе нам не приходится проходить одним. С этой точки зрения притязание на суверенность – то есть наиболее распространенное представление о свободе как о владении собой, – изменяется до неузнаваемости. Оно оказывается лишь слепым копанием в «блеклой природе», где невозможно найти правильное начало.

Я не знаю ни одного другого текста, который так наглядно демонстрировал бы переход от господства и бессилия к совместной свободе – вместе с тем не был лишен нотки оптимизма. После двух с половиной тысяч лет философского патриархата – вспомните, как Ксантиппу выпроводили из камеры, – фигуры матерей нельзя снова оставлять без внимания.

И все же. Конечно, это упрощение. Символический порядок матери сам отчасти несвободен от метафорического присвоения творческой силы. Подобно тому как целая культура передает нам язык, наша жизнь во многом зависит от чужого труда. Если мать как источник власти рассматривается изолированно, мы упускаем из вида, была ли она окружена помощниками и тратила ли время на заботу о чужих детях. Кроме того, вне поле зрения оказывается вопрос, стала ли она матерью по собственному желанию и оставалась ли ею добровольно, на что при патриархате рассчитывать не приходится. В иконическом центре символического порядка Мураро крестные родители игнорируются точно так же, как и отцы и, по сути, весь остальной мир[90]. И именно такой позитивной экологической свободе посвящена эта книга – свободе, которая появляется, например, благодаря присутствию птиц. Птиц, которые здесь предстают не только как посланники матери, но и как источник неожиданностей и возможностей для сотворчества. Предлагает ли Мураро переход к такой теории? Вероятно, многое зависит от того, как именно мы ее понимаем.