Итальянская феминистка и философ Луиза Мураро – легендарная фигура в Италии и пока еще малоизвестная за ее пределами, – пишет об идее самоперерождения так: «В той мере, в какой представление о возможности самоперерождения становится частью культуры, превращающей рождение человека в метафору, оно заставляет нас уверовать, что мы можем отменить труд нашей матери или сделать его излишним»[77].

Этот вердикт справедлив в отношении концепции рождаемости Ханны Арендт, а также моей концепции времени, которое становится наполненным в результате самоперерождения[78]. Эмбрионы не вылупляются из саркофагов. Мы можем приходить в этот мир незавершенными и несвободными, но мы точно не можем сделать это самостоятельно. Мы творим, но прежде всего остаемся творениями – плодом тех, кто нас породил. В опубликованной в 1991 году на итальянском языке книге «Символический порядок матери» Луиза Мураро делает отправной точкой созидающую силу матери, чтобы очертить совершенно новое отношение к миру и самому себе. Или наоборот: она описывает новое отношение к миру и самому себе, и только благодаря этому материнская власть может стать отправной точкой – отправной точкой свободы.

Даже в цитируемом выше отрывке Мураро не утверждает, что сама идея самоперерождения ошибочна или служит проявлением мизогинии. Она критикует определенную форму выражения этой идеи. И подобная критика уже содержит бо́льшую часть ее философии. «Идея возвращения себя обратно в мир» проблематична не сама по себе; она становится таковой в контексте патриархальной культуры. Эта культура побуждает нас вместо реального, материального основания жизни воображать суверенную творческую деятельность отдельно взятого индивида: самоперерождение как акт авторства, как решающее сражение с самим собой или создание конструкций. По мнению Мураро, патриархальная культура не просто иерархична. Она систематически лишает телá – как правило, женские – их подлинной созидающей силы. «При этом мать эксплуатируется и сводится к блеклой и бесформенной природе, над которой (знающий, являющийся сам себе законом, верующий) субъект должен возвышаться и властвовать»[79]. Всякий, кто обладает потенциально материнским телом, может обрести свободу только через отделение от него.

Этой ситуации, которую Мураро также любит называть «символическим беспорядком»[80], она противопоставляет концепцию, отводящую труду матери центральное место, вместо того чтобы обращать его вспять или объявлять излишним. Акцент на материнской творческой деятельности образует точку отсчета, которая меняет все отношения. Она устанавливает новый символический порядок.

«Символическим порядком» представители итальянского феминизма называют центральные модели интерпретации культуры. Эти модели отражаются в языке и определяют его способность соединять нас с нашими желаниями и умениями. Важнее категории власти в философии итальянских философов оказывается категория желания. Главная мысль заключается в том, что равноправие и даже равномерное распределение ресурсов и власти не имеют никакого значения, если мы не можем сформулировать собственные желания. Свобода должна быть свободой подлинного устремления воли – без этого нет никакой инициативы, а только бессмысленное повторение. Такую многоголосую и могущественную свободу нельзя обрести лишь через освобождение; для нее сначала требуется новая основа – другой символический порядок. Именно это открытие Луиза Мураро сделала вместе со своими друзьями и коллегами. Они описывают это как настоящее открытие, совместную находку. Мураро состояла в различных феминистских сообществах: с конца 1970-х годов она входит в коллектив Миланского книжного магазина для женщин, а с 1983 года состоит в философском объединении Diotima в Вероне. Эти объединения уникальным образом задокументировали процесс осмысления своего политического опыта, в том числе в серии публикаций с замечательным названием «Вверх дном» («Sottosopra»). Все началось с совместных дискуссионных кружков, которые исследовали политическую природу обсуждаемых проблем и впервые вывели в свет горизонт женского опыта. Но вскоре им стало скучно, в чем итальянки чистосердечно признаются[81]. Многие судьбы казались угнетающе однообразными, а идея идентифицировать себя друг с другом через общее страдание – сковывающей, поэтому они решили сосредоточиться на радости. Затем они стали создавать объединения вроде книжного магазина, планировать политические акции и организовывать международные конференции. Эти проекты тоже наталкивались на собственные ограничения, что, в свою очередь, подталкивало к написанию исследовательских работ. В результате они пришли к выводу, что причина нашей слабости – не только в силе соперника, но и в неспособности эффективно использовать собственные сильные стороны. Или, возможно, в этом заключается сила правящего класса: в умении подавлять даже желания угнетенных. В маскулинном символическом порядке феминная сила обладает, если можно так выразиться, неправильным электрическим зарядом – он не суммируется, а нейтрализует себя. Ни у кого не получилось продемонстрировать это в рамках художественной литературы лучше, чем у Элены Ферранте; ее женские героини, особенно две подруги из цикла романов «Неаполитанский квартет», никогда не могут быть одновременно счастливы и успешны[82]. В политической практике Миланской группы для разрешения этой дилеммы применялись два принципа: различие и отношение. Нужно было найти такие способы отношений, которые позволяют «различиям говорить в свободных социальных формах»[83]. При этом под различием здесь явно понимаются также и различия между женщинами. Благодаря этому данная теория даже лучше согласуется с современными дискуссиями об интерсекциональном феминизме, чем полагают некоторые ее создательницы. Итальянский подход выделяется яростным бесстрашием перед инаковостью других и не ограничивается симметричными отношениями. Те связи, которые дают проявиться плюралистическому желанию, в основном вертикальны. Вопрос о том, можем ли мы признать женскую власть, становится испытанием нашей способности расстаться с патриархальным символическим порядком. А признаком того, что мы готовы к этому, служит благодарность к матери. Но кто же она?