Мыслить о свободе с точки зрения рождения – значит признать, что и в самом конце жизни от этой свободы что-то остается. Более того, это означает, что «запас» свободы бесконечен. Время, которым мы располагаем, может быть отложено или отнято, но заключенную в нем свободу, и в особенности свободу временну́ю, отнять нельзя. Идея свободы как ограниченного ресурса может показаться абсурдной, но именно к этому подталкивают концепции свободы, как только они отказываются от фантазии господства над Вселенной. Они порождают ресентимент, предполагая, что рост свободы одного автоматически ведет к утрате свободы другого. Эта идея имеет далеко идущие последствия. Как-то раз мне даже довелось присутствовать на выступлении одного докладчика, который утверждал, что общее количество свободы в мире остается неизменным. Я, вероятно, даже не вспомнила бы об этом, поскольку это было семнадцать лет назад, если бы не одно обстоятельство: на этом мероприятии я впервые в жизни встретилась с Орели́[51]. Вероятно, я уже тогда была очень негибкой в вопросах распорядка дня и сказала: «Да, конечно, мы можем встретиться во вторник после обеда, но в это время я обычно хожу на встречи Клуба моральных наук. Не хочешь присоединиться?» Клуб моральных наук – это философский кружок в Кембридже, который может похвастаться интересной и яркой историей, насчитывающей более ста лет. В описании на сайте клуба говорится: «Если, как полагал Витгенштейн, философия – это порок или болезнь ума, то Клуб моральных наук – это наркопритон или инфекционное отделение, где отбросы общества или больные люди могут побрататься в организованной со вкусом или по крайней мере скрытой от посторонних глаз обстановке»[52]. Нарочитое подчеркивание мотива декадентского братства выглядит так, будто автор этих строк испытывал зависть по отношению к другому кембриджскому закрытому обществу, также со столетней историей – «Обществу апостолов», которое стало предтечей скорее группы Блумсбери[53], чем кружка аналитической философии. Категоричный Витгенштейн покинул это общество сразу же после вступления якобы по той причине, что уровень дискуссий пришелся ему не по душе. У «Апостолов», следует признать, своеобразие дискуссионной культуры доходило до того, что новые участники на первом выступлении обязаны были возлежать на коврике у камина. Членами клуба могли стать студенты мужского пола, которые только начинали учебу. Кандидатов в члены клуба называли «эмбрионами» и – при том что они оставались в полном неведении относительно того, на что соглашаются, – приглашали на «эмбрионные вечеринки». Там более опытные члены клуба внимательно присматривались к новичкам и затем голосовали по вопросу их принятия в общество, после чего новоиспеченные апостолы приносили клятву хранить все в тайне, и их вступление в ряды общества скреплялось зачитыванием мрачного проклятия. Но вернемся к более философски ориентированному Клубу моральных наук. Здесь атмосферу сумасшедшего дома не в последнюю очередь поддерживал сам Витгенштейн. Чаще всего в этой связи вспоминают случай, когда в 1946 году во время жаркой дискуссии он принялся угрожать философу науки Карлу Попперу кочергой. Еще более дикой мне представляется история о том, что однажды заседание продолжилось, даже несмотря на вой пожарной сирены. Но, когда я весной 2006 года искала нужную мне аудиторию в Колледже Святого Иоанна, я ничего об этом не знала – я просто интересовалась философией. Моя стажировка в Кембридже стала возможной благодаря программе академического обмена «Эразмус», на которую в моей альма-матер не подал заявку никто, кроме меня. В рамках этой программы я не платила взносы за обучение, но могла записываться только на курсы по германистике, а не по философии. Когда мы с Орели второй раз шли по одному и тому же коридору в гигантском, окруженном каменными стенами колледже и пересекали готический «Мост Вздохов», моя спутница взяла все в свои руки и нашла нужную аудиторию. Позже я еще не раз блуждала по этим коридорам.

Аудитория располагалась в новом здании колледжа, и ни коврика у камина, ни намека на фривольность там не было. Присутствовавшие студенты были либо из очень богатых семей, либо по уши в долгах. Приглашенный лектор представлял свою теорию свободы. С его точки зрения, в мире существует конечное количество свободы, которое зависит от возможностей передвижения на Земле и распределяется среди всех людей. Если кто-то уже стоит на каком-либо месте, то оно занято, но остальное пространство свободно. Существование отношений власти, по его словам, несколько осложняет ситуацию. (Я внимательно прислушалась: выступление могло стать интересным.) Однако господство, утверждал оратор, влияет не на общее количество свободы, а лишь на ее распределение. Например, рабство подразумевает, что количество свободы рабовладельца прямо пропорционально количеству ограничений, который он накладывает на своих рабов. Никто не возразил против идеи о том, что в мире всегда остается конечное количество свободы, но один студент в рубашке с воротником-стойкой чуть было не поставил оратора в трудное положение, предложив занятный мысленный эксперимент: если кто-то случайно запрет себя в саркофаге и потеряет от него ключ, свободы у этого человека станет меньше, но ни у кого другого ее не прибавится. Следовательно, общее количество свободы в мире сократится. Присутствующие начали покашливать и одобрительно бормотать, хмуря лбы. «Нет, – сказал оратор. – Количество свободы остается неизменным, поскольку запертый в саркофаге человек мог бы заниматься вещами, которые ранее ему были недоступны. Например, скрести ногтями по его внутренней стороне».

Орели неоднократно рассказывала эту историю в полном недоумении и изумлении, театрально подчеркивая свое нараставшее разочарование от того, что – как она считала, пока мы не вышли из аудитории, – именно это занятие и было моей главной страстью. Тем не менее абсурдность случившегося имела для нее несомненное достоинство: оно было абсолютно непредсказуемым. «Главное, чтобы не было скучно», – что-то вроде ее жизненного девиза. Список ее претензий к человечеству велик, однако тот факт, что мы – как отмечает психолог Даниэль Канеман[54] – только 5 % времени действуем вне привычек и предсказуемых моделей поведения, занимает в нем одно из первых мест. В детстве я год за годом просила в письме у Деда Мороза одну-единственную вещь: что-нибудь неожиданное. Кажется, просьба была услышана.

В гегелевской философии с ее сложным понятием позитивной социальной свободы существует соответствие между свободой и любовью. Обе следуют единой базовой модели – «бытии у самого себя в другом». Свобода возникает в симметричных отношениях, в которых мы находим подтверждение, позволяющее вновь обрести себя. Трансценденция как возвращение домой. Что ж. Честно говоря, не знаю, что об этом думать. Поиск неожиданностей и готовность постоянно удивляться действительно выглядят симметрично – но это, кажется, совсем другая история. Это не бытие у самого себя в другом. Вам просто хорошо вместе друг с другом. Если в свободе оставаться заключается идея любви, то эта идея состоит в том, что мы разделяем время с другими и при этом его не теряем. Или даже так: мы разделяем время, и оно становится тем наполненнее, чем больше в нем возможностей для новых начал. Пребывание как наслаждение совместным временем.

Эта модель свободы оставаться не ограничивается любовью. Она также способна преобразовывать политические институты и экономические связи. Формула «разделять время, при этом не теряя его» может как раз означать, что нам необязательно заниматься одним и тем же и даже быть вместе, но важно относиться друг к другу так, чтобы ничье время не было потрачено зря. Таким мог бы быть принцип разделения труда, в котором каждый вклад имеет значение. Разделять время ради умножения возможностей новых начал – это также принцип принятия демократических решений, нацеленных на поиск согласия для воплощения совместных проектов. Писательница и публицист Тереза Бюкер в книге «Всё_время» показывает, как социальное неравенство проявляется в постоянной нехватке времени. Но полнота времени тоже может быть социальным продуктом, если принять во внимание, «что время возникает между людьми, и его становится больше, если мы активнее взаимодействуем друг с другом»[55].

В свою очередь приносящая подлинное наслаждение возможность оставаться привносит частицу непосредственного счастья в саму свободу. В работе Симоны де Бовуар счастье – категория, идущая вразрез с чрезмерно воинственным представлением о борьбе за присвоение существования. В своих воспоминаниях де Бовуар постоянно возвращается к силе счастья:

Способность испытывать счастье встречается куда реже, чем это принято думать. Мне кажется, Фрейд совершенно прав, связывая его с удовлетворением детских устремлений; обычно ребенка, если только он не избалован до безумия, одолевают неуемные желания: то, что он держит в руках, такая малость по сравнению с тем изобилием, которое он угадывает и предчувствует вокруг себя![56]

Ключом к счастью здесь становится восприятие мира, а не его присвоение. Для экзистенциалиста, скептически настроенного по отношению к пассивности, даже такое счастье возникает по нашей собственной инициативе: ребенок жаждет активно познавать мир – по крайней мере до тех пор, пока его чувства не притупляются ложным изобилием. Но что, если ложное изобилие сегодня стало нормой?

Эту проблему рассматривает в своей книге «О связях» талантливый поэт и музыкант Кей Темпест[57]. Эссе Темпеста посвящено фундаментальному вопросу – творчеству. Источник творческой способности Темпест видит в связанности – отсюда и название книги. Вдохновение здесь понимается как отношение, которому постоянно препятствуют онемение и притупленность чувств. Поэтому текст снова и снова возвращается к вопросу о том, как мы можем выйти за пределы самих себя.

Жизнь идет, но ничто не отзывается по-настоящему глубоко. За исключением рождения и смерти, которые заставляют нас инстинктивно испытать шок, ничто не кажется достаточно глубоким, чтобы укоренить человека в жизненном опыте, который наполнен смыслом. Всю жизнь меня приучали придавать особое значение собственности, социальному статусу, общественному одобрению. Мне следует перевоспитать себя, если я хочу научиться ценить небольшие повседневные вещи. Обмены короткими репликами. Подлинные моменты близости. Но как мне себя перевоспитать?[58]

Как добраться до этих полутонов, как вернуть себе чувствительность? Кей Темпест отвечает житейской мудростью, которая находит отклик в моем сердце, – «Отложи телефон. Прислушайся к пению птиц», – и вместе с тем снова и снова находит слова, чтобы показать, как среди повседневности можно выйти на частоту, позволяющую выйти за пределы самого себя. «Все звуки снаружи – это жизнь и живые люди. Не фоновый шум… Сделай шаг в сторону. Отпусти себя. И настройся на частоту других людей»[59]. Другие жизни, другие люди делают возможным переход от онемения к творчеству. Нечто, что сначала доносится до нас как отзвук, требует ответа и пробуждает желание преодолеть нехватку контакта. Этот процесс не бывает гладким – в конце концов, на кону действительно что-то стоит. Есть замечательная формулировка для обозначения силы наших взаимосвязей, которая несколько раз появляется в работах Джудит Батлер и хорошо дополняет рассуждения Темпеста: «Let’s face it. We are undone by each other»[60]. Этот фрагмент трудно перевести. Первая его часть – это призыв посмотреть в глаза неизбежному факту. Вероятно, эквивалентом можно считать выражение «не будем себя обманывать». А затем и сам факт: «We are undone by each other». Буквально это значит, что мы деконструируем друг друга. Может быть, выводим из себя, делаем неспособными к прежнему состоянию. Можно перевести и так: «Давайте признаем. Мы делаем друг друга незавершенными». Здесь не говорится о чем-то негативном. Наоборот: английское undone противоположно по смыслу немецкому fertig («готовый», «завершенный»). Поэтому я бы отдала предпочтение следующему варианту: «Да, мы делаем друг друга незавершенными». Согласно Батлер, это происходит постоянно – в горе и утрате, но также и в форме любого желания. Желание делает нас незавершенными. Мы делаем друг друга незавершенными. И это хорошо. Незавершенность – это обещание. Это подготовка к перерождению.

Однако рождаться мы всегда должны самостоятельно. Шокирующее осознание присутствия другого человека ведет к остановке времени. После этого наше собственное время уже никогда не будет прежним. Неразделенного времени в принципе не существует. Непосредственное «я», тот самый якобы неделимый «ин-дивид»[61], представляет собой внутреннее многообразие голосов и ритмов. Мы делим и время собственной жизни – с самими собой. Без разделения внутреннего восприятия на импульсы наблюдения, стремления и обсуждения, которые постоянно взаимодействуют друг с другом, не могло бы существовать того, что Ханна Арендт называла «жизнью ума»[62]. Без внутреннего разделения времени – даже если оно не столь категорично, как у Жозетт, – мы бы действительно пребывали в состоянии онемения. Внутренний диалог позволяет учитывать перспективы других, как рекомендует Ханна Арендт в своей теории способности суждения. А чтобы затем иметь возможность действовать, чтобы создавать наполняющее, а не лишенное выбора начало, мы ищем согласия с самими собой. Драматург Кевин Риттбергер предлагает называть эту автономию «согласием с самим собой»[63]. Подобные поиски внутреннего согласия, как и любая демократическая инициатива, требуют времени. Нужно уметь остановиться, чтобы понять, что следует делать сейчас, чтобы жить дальше в гармонии с собой. Часть желания, которое порождает новые начала, также касается свободы оставаться с самим собой.

Но мы хотели прийти в этот мир, а не только вновь обнаружить мир внутри себя. Как говорит де Бовуар, нам необходимо совершить переход от той малости, которую мы держим в руках, к изобилию, которое мы угадываем и предчувствуем вокруг себя. Как же понять, что у нас это получается, что время становится наполненным? Исходя из собственного опыта я могу сказать, что в момент принятия решения мы зачастую не чувствуем себя свободными. Время поджимает, нам необходимо действовать, и мы знаем, что все может пойти не по плану. Поначалу мы не можем сказать точно, действительно ли мы хотели того, чего желали. Скорее, именно ощущение нового начала позволяет понять, удалось ли то, что нам хотелось совершить. При этом не так уж важно, возникло новое начало благодаря смелому решению или в результате счастливого стечения обстоятельств, которому мы хотя бы не помешали. А затем – и это особенно важно – у нас может возникнуть чувство парения, когда наше существование внезапно становится очень легким, как если бы у нас были крылья и мы парили на восходящих потоках теплого воздуха. Свободными, по сути, оказываются не периоды, когда я ежедневно размышляю о том, как оптимально распределить ограниченное время, а те, когда один момент плавно переходит в другой. Если свобода – важная составляющая нашей жизни, мы не можем держать ее в запасе только для героических поворотных событий. Мы должны настаивать на ее присутствии в повседневной жизни.

Я не особенно музыкальный человек, и тем не менее хорошо помню, что, когда я изучала философию в обстановке полной идиллии в Тюбингене – счастливо избежав медицинского факультета и оказавшись в самоуправляемом жилом кооперативе, – я выходила из дома, шагала мимо живой изгороди из орешника и спускалась вниз по ступенькам к старому городу, и мне всегда казалось, что я слышу музыку. Тихую мелодию на фоне, которая сопровождала меня и давала мне почувствовать, что я по-настоящему жива. Свобода заключалась в том, что я ничего не хотела менять. Наполненное время – это быть полностью вовлеченным в происходящее, не боясь при этом упустить что-то еще. Пожалуй, это можно было бы назвать присвоением собственного времени. Но ощущается это так, словно ты полностью ему отдаешься. Жизнь устроена так, что мы можем полностью раствориться в ней, не утонув.

Французский философ Анри Бергсон исследовал особую структуру времени, необходимую для того, чтобы воспринимать мелодии[64]. В каждый момент мы слышим только одну ноту, но сохраняем в памяти предыдущую и предвосхищаем следующие, – лишь так звуки выстраиваются в мелодию. Мелодичный момент в жизни, вероятно, устроен схожим образом: в нем слышны отголоски прошлого, а настоящее представляется как точка соединения с будущим. Это трансценденция, заложенная в ситуации, не требующей радикального преодоления. Мы просто должны жить дальше. Даже если мелодия затихнет, мы сохраним воспоминание о ее тональности. Ее можно будет использовать снова. Если бы это было не так, если бы мы не могли надеяться на новое рождение, то гармоничное парение после принятия правильных решений или счастливого стечения обстоятельств были бы не чем иным, как полосой везения, которой – в зависимости от характера – мы могли бы наслаждаться или переживать в томительном страхе, ожидая ее окончания. Быть свободным – значит быть уверенным, что ты можешь вернуться в этот мир. Не всегда это удается. Однако совершенно очевидно, что это возможно: мы можем что-то начать благодаря нашей жизни. Если это так, то возможность оставаться тоже есть свобода.