С романом де Бовуар «Все люди смертны» меня познакомила моя замечательная подруга и бывшая коллега Леа. Она из тех людей, о которых можно сказать: «они видели смерть». Возможно, я даже позаимствовала это выражение у нее. Но ей бессмертие Фоски казалось второстепенным. «Знаешь, в чем его главная проблема? Он не может по-настоящему родиться заново!» И действительно, нельзя сказать, что все его действия постепенно теряют для него смысл. Даже после того, как он становится совершенно циничным и устает от жизни, новое испытание или новая встреча могут вновь пробудить его интерес к ней. Он не может встретить спутницу жизни, которая его никогда не покинет. Он не в состоянии выдумать проект, который бы оставил бы след в бесконечном времени. И все же в определенных обстоятельствах он всякий раз может начать все сначала.

Идея о том, что все зависит от возможности начать сначала, – именно та идея, благодаря которой Ханна Арендт произвела революцию в экзистенциальной философии. В отличие от Мартина Хайдеггера, который рассматривал человеческое существование как движение к смерти, она рассматривает его с точки зрения рожденности. Для Арендт смерть не играет ключевой роли в понимании свободы. Важно то, что у нас есть возможность начинать. «Поскольку всякий человек по причине своей рожденности есть initium, некое начало и пришелец в мире, люди могут брать на себя инициативу, становиться начинателями и приводить в движение новое»[44], – пишет Арендт об этой человеческой способности в своем труде «Vita activa». Она создает новый термин для обозначения этого качества «быть началом и обладать способностью начинать» – рождаемость[45]: понятие, которое диаметрально противоположно смертности. Рождаемость формирует основополагающее условие человеческой деятельности в мире. Мы не действуем как роботы или боги. Мы действуем как начинатели. В концепции Арендт свобода не зависит от давления конечности жизни: «Импульс заложен скорее в том самом начале, которое пришло в мир с нашим рождением и на которое мы отзываемся тем, что сами по собственной инициативе начинаем что-то новое»[46].

Свобода возникает, если мы учимся относиться к рождению как к повторению. В определенном смысле начать – значит родиться заново. Свобода есть самоперерождение. Этого можно достичь, если наше действие в первую очередь служит миру, а не нашим фиксированным планам. Экзистенциональную идею о «проектировании самого себя» Арендт посчитала бы фантазией контроля над рождением, попыткой превратить новое начало в заранее определенный результат. В конце концов, выбирать своих детей мы тоже не можем. Невозможность придать жизни определенную форму через смерть вовсе не обязательно подрывает свободу Фоски. Он рожден и способен благодаря своей рожденности раз за разом заново выражать это бытие через спонтанные инициативы. Располагая таким колоссальным количеством времени, он имел для этого все возможности, если бы не был так зациклен на том, чтобы повторять смерть через владение, а не через новое начало. Де Бовуар описывает жизнь как ситуацию, за пределы которой Фоска не может выйти ни при каких обстоятельствах[47]. Однако жизнь сама по себе – это не имманентность, а скорее основа любой трансценденции. Длительность не приговаривает нас к застою, поскольку мы можем снова и снова начинать все сначала. А изобилие необязательно приводит к усталости от жизни, поскольку его можно направлять на новые начинания. Слишком много жизни не бывает. Напротив, если нам предоставлена возможность что-то начать, именно в этом и заключается свобода.

Де Бовуар подчеркивает значение освобождения там, где наша жизнь оказывается заключенной в жесткие оковы господства. Однако выбраться из него можно благодаря не только предложенной де Бовуар идее опережения смерти, но и концепции повторения рождения, выдвинутой Арендт. Благодаря этому яснее проявляется и коллективное измерение освобождения. Мы умираем в одиночестве, однако с рождением приходим в этот мир и оказываемся среди людей. «Я… почувствовала себя более живой, чем мне вообще представлялось возможным»[48], – пишет автор и активистка Барбара Смит, характеризуя чувство освобождения, которое она испытала, присоединившись сначала к движению за гражданские права чернокожих в США, а затем к движению за права женщин[49]. Для освобождения наша смертность имеет меньше значения, чем тот факт, что среди нас живут другие смертные. Новые начала, которые иногда удаются Фоске, – прекрасное тому подтверждение. Они становятся возможными потому, что он серьезно сочетает свои интересы и намерения с интересами и намерениями других людей. Он оживает, когда взаимодействует с другими, вместо того чтобы заранее считать их мимолетными, не стоящими внимания существами. Так, подобную трансформацию в нем вызывает вымышленная французская энциклопедистка из XVIII века Марианна: «Вдруг каждая минута стала казаться мне бесценной; я поспешно оделся, быстро спустился в лабораторию. Минутная стрелка бежала по циферблату стенных часов; впервые за многие века мне захотелось остановить ее»[50]. Новое начало представляет собой разрыв с монотонным, непрерывным временем. Это проявляется двояким образом. Во-первых, как разрыв с нашим собственным временем: время других приобретает ключевое значение – именно Марианна с ее намерениями делает минуты бесценными. Во-вторых, как разрыв с потоком времени: нам хочется, чтобы оно остановилось. Или, возможно, оно и останавливается, по крайней мере на мгновение, чтобы зарегистрировать новое начало и вновь начать отсчет.

Наполненное время ознаменовано новыми началами и многократно умножено. Повторение рождения порождает инициативу, чьи последствия проявятся постепенно, но сама реальность начала уже существует в настоящем моменте. Это также значит, что даже перед лицом смерти возможна свобода. В послесловии к «Очень легкой смерти» де Бовуар предпринимает весьма спорную попытку убедить читателя в том, что ее мать на самом деле не хотела перед смертью увидеть священника. Но в этом самообмане все участники упускают эту реальную возможность. Не исключено, что ее мать действительно была близка к тому, чтобы отречься от своей веры. Вероятность этого, конечно, мала, но не равна нулю. Когда моя свекровь – она француженка – некоторое время назад присутствовала на похоронах одной монахини, другая пожилая монахиня, стоявшая рядом, неожиданно прошептала ей на ухо: «Вы же тоже не верите во все это, мадам Х.? Во все эти разговоры о воскресении?» Матери Симоны де Бовуар, которая находилась в цепких руках врачей и дочери, напротив, не была предоставлена свобода обрести такое спонтанное новое начало – или какое-либо другое. То, что у нее не было времени, объясняется не близостью смерти, а тем, что у нее отняли инициативу.