Другой сократический строптивый дух в моей жизни помимо Ютты – это Жозетт. Я не могу в принципе размышлять о свободе, не слыша при этом ее голос у себя в голове. Несколько лет назад мне удалось привлечь ее внимание категоричным заявлением, что ее представление о свободе напоминает мысли заключенного: главное – выбраться. С тех пор мы часто возвращались к этому вопросу.

Когда я вспоминаю наш последний долгий разговор, в первую очередь перед глазами встает темнота. Темнота, пронизанная вкраплениями света – ночными огнями Парижа. Однако запомнилась мне именно темнота. На дворе был конец октября; темно на улице становилось уже поздним днем. Несмотря на это, осенью 2021 года мы, как и многие другие, сидели не внутри бистро, а за столиками на открытом воздухе, занимавшими весь тротуар. Жозетт взяла выходной и приехала в город. Подзадориваемая ее скептическим взглядом, я рассказывала ей о своей новой концепции свободы, основанной на времени, а не на пространстве. «Мне было бы интереснее узнать, – перебила она меня, – что люди имеют в виду, когда произносят слово „свобода“». «Ты хочешь это знать только затем, чтобы с ними не согласиться, – парировала я. – А потом почувствовать себя совершенно свободной, потому что ты не такая, как все!» Она наклонила голову набок, как птица, прислушивающаяся к звуку; не глядя скрутила следующую сигарету и, по всей видимости, не сочла нужным ответить на мое замечание. «Я уверена, – продолжила она, – что, когда люди говорят „свобода“, они имеют в виду весь этот потребительский бред. Они просто хотят постоянно покупать что-то новое». Это было достаточно дипломатично с ее стороны: по крайней мере, в отличие от разговоров о «коронавирусном бреде», здесь наши взгляды совпадали. «И если они смогут покупать товары с помощью телефона, им будет все равно, что их заперли». Хм. Возможно, это не совсем так. Честно говоря, я бы сильно забеспокоилась, если бы Жозетт научилась быть дипломатичной. «Тебе не кажется, что возможность покупать стала бы менее привлекательной, если бы свобода воспринималась как обладание временем? Как возможность не владеть вещами, а иметь больше жизни?» По сути, эту идею я позаимствовала у нее самой. Как-то раз она рассказала мне о романе, который она тогда читала. Его главный герой – некий матрос, любитель путешествий – решает навестить друга и приезжает к нему на две недели в гости, так как тому нужна была помощь. Когда Жозетт поняла, что не смогла бы поступить точно так же, она быстро ушла со своей прежней работы и некоторое время перебивалась случайными заработками. Однако сейчас ее ответ звучал следующий образом: «Ты так думаешь только потому, что в твоем случае это работает». Я вздохнула. «Вот почему я и спрашиваю тебя – чтобы понять, действительно ли это работает только в моем случае». Она несколько смягчилась. «Да. Нет ничего прекраснее, чем не работать по субботам и не иметь в этот день никаких дел. Передо мной простирается целый день – никаких ожиданий, ничего. Я могу просто ждать и смотреть, что произойдет». Лист календаря чист, подобно свежевыпавшему снегу. Свобода в неопределенности времени. Было ли это решением – или лишь частью старой проблемы? Ведь в рабочие дни мы настолько подчинены чужой воле, что любое взятое обязательство вызывает у нас раздражение. Я попыталась привести стандартный аргумент против негативной свободы – простого отсутствия принуждения – на временнóм уровне: «Но многое не может произойти, если ничем не заполнить время, не так ли? Разве свободу нельзя назвать скорее договоренностью, согласно которой мы можем делать то, чего действительно хотим?» Меня задело, что наша долгожданная встреча вдруг предстала чем-то, что отняло у моей подруги свободу. «Да, конечно, люди часто все планируют. Но тогда это уже не та особенная свобода. Все в порядке, я этого сама хотела, но если у события есть точная дата, я уже чувствую принуждение». «Хм-м», – пробормотала я, пытаясь прожевать кусок остывшей пиццы. «Больше всего я чувствую свободу, когда ничто не нарушает мой распорядок дня», – ответила я. Жозетт была хорошо знакома с моими домашними порядками. «Да. Я знаю, – сказала она. – Это ужасно. Вы все так стремитесь к рутине, а я бы не смогла в таких условиях даже дышать». Я недоверчиво засмеялась. «И это говорит человек, у которого у самого есть строгий распорядок дня. Разве я тебе не рассказывала? После твоего отъезда я каждый день просыпалась в пять утра, никак не могла привыкнуть, что в доме стало настолько тихо. Ничто не нарушало утреннюю тишину, кроме пения птиц, ведь никто не сидел под окном на террасе на восходе солнца и не кашлял до потери сознания». Она улыбнулась. «Это, моя дорогая, не имеет никакого отношения к распорядку дня. Это зависимость. Это мой организм, который требует никотина и кофе».

Мы поискали по карманам мелочь и отдали ее пожилому мужчине, который ходил от стола к столу. «Ты знаешь, – вновь заговорила она, – меня восхищает, что ты можешь придерживаться распорядка дня. У меня бы так не получилось. Я себе не подчиняюсь». Меня поразила идея неповиновения самому себе, но также я испытывала некоторую растерянность: я ожидала очередной колкости. «Откуда тебе известно, – спросила я, – что та сторона, которая отдает приказы, – это и есть твое настоящее „я“?» – «Та сторона, которая хочет чего-то другого, – это тоже ты! И когда твоя душа бунтует, ты следуешь за порывами этой стороны, не так ли?» Честно говоря, мне бы не пришел в голову такой ответ, но я вспомнила фрагмент у Ханны Арендт, в котором она рассматривает понятие воли – феномена, который был абсолютно неизвестен античной философии и который только в период Нового времени стал ядром индивида и его свободы, – и переворачивает его с ног на голову. В работе «Жизнь ума» она пишет, что воля не может существовать без противоположной воли. У каждого velle есть свое nolle. «Хочу» или «не хочу» либо наоборот. То, что мы сегодня называем свободным волеизъявлением, в действительности представляет собой не более чем испытание сил, в результате которого одно стремление берет верх и хоронит множество внутренних голосов в одном-единственном поступке или высказывании. Арендт рассматривает и другие способы устранить конфликт воли. Она пишет о любви как о «тяжести души» или как о противовесе внутреннему расколу. Вероятно, это можно представить в форме потока времени, который мы разделяем с другими и который позволяет нам избежать столкновения со скалами нашей внутренней нерешительности? Для Арендт свободная воля не принимает решения самостоятельно, а полагается на способность к суждению. Суждение – это не интроспекция, а путь через разные внешние точки зрения. Оно учитывает перспективы других, расширяясь благодаря им, прежде чем вернуться к себе: как будет выглядеть действие после того, как произойдет? Захочу ли я потом жить вместе с его источником – то есть с собой?[38]

В тот момент я хотела бы жить именно рядом с Жозетт. С той Жозетт, которую знала, – с ее виртуозным неповиновением самой себе. Я заказала еще вина. У Жозетт была скрытая способность вовлекать своих собеседников в это противостояние воль. Встречи с другими для нее крайне важны; нет ничего хуже, чем оказаться запертой в собственной перспективе – или в собственном конфликте перспектив. Вы чувствуете, что очень важны для нее как раз тогда, когда упрямо настаиваете на своей свободе. Противостоять этому невозможно. Но не менее важен для нее момент разрыва. В этом случае быть свободным – значит вновь обрести независимость, ни в ком не нуждаться и разорвать все связи. Для меня это выглядело абсолютно невыносимо. Мы в любом случае умрем; постоянно происходит нечто, над чем мы не властны, – так зачем добавлять в нашу жизнь дополнительное беспокойство? Почему просто не быть рядом друг с другом? Этот спор о свободе я мысленно вела с Жозетт всякий раз, когда ее не было рядом. В какой-то момент я поняла, что это тоже может быть попыткой обмануть смерть, наряду со всеми другими несчастьями: сделать что-то самому, чтобы привести все в движение. Даже каждую ее следующую сигарету можно было интерпретировать как насмешку над смертью: все, что умеешь ты, я умею в сто раз лучше!

Предвосхитить смерть, используя ее собственные средства, но при этом не отрицая нашу смертность, – может быть, в этом заключается временнáя свобода, которую мы так давно искали? По крайней мере именно так ее понимает французский философ Симона де Бовуар, которая в прошлом веке также любила сидеть среди бела дня в парижских кафе. Будучи представительницей философии экзистенциализма, де Бовуар рассматривает свободу как непреложный факт. Осознание самих себя принуждает нас к свободе: мы обречены хотеть, строить планы и принимать решения. Из этого следует, что мы несем ответственность за собственную жизнь. Если мы прячемся от этой свободы, то живем нечестно и отчасти перестаем быть собой. Нам необходимо встретиться лицом к лицу с нашей свободой, чтобы жить своей жизнью. Согласно философии экзистенциализма, каждый человек осуществляет свою свободу, когда выходит за рамки самого себя – «трансцендирует», если использовать термин, предложенный коллегой Симоны де Бовуар Жан-Полем Сартром. Он делает это через свои намерения, отношения или жизненные планы. Именно из структуры человеческих устремлений экзистенциализм выводит свое понимание времени: свобода указывает за пределы момента, она относится не только к предстоящему действию, но и к проекции осязаемого будущего. При этом де Бовуар четко осознает, что мы все не можем просто взять и начать свободно строить планы. Напротив: исходная точка любого проекта – это конкретная ситуация отдельно взятого индивида. Две ситуации никогда полностью не совпадают, но в решающей степени формируются исторически и социально. И даже если мы не сидим в тюрьме, Жозетт, в сущности, права: мы еще не свободны. Поэтому разговоры о свободе оставаться легко могут показаться злой шуткой. Для начала нам нужно хотя бы стать свободными.

Де Бовуар проводит беспрецедентный анализ несвободы у женщин в своей программной работе «Второй пол». С ее точки зрения, основополагающая дилемма патриархата сводится к следующему: мужское господство привело к тому, что женщины разучились вырабатывать собственные жизненные проекты. Женщины становятся всего лишь переходной стадией мужской свободы, но сами по себе отрезаны от способности к трансценденции. Они оказываются заперты внутри своих бесформенных жизней, в несвободе, которую де Бовуар называет «имманентностью»: «Ее хотят определить в качестве объекта и обречь тем самым на имманентность, косность, поскольку трансценденция ее будет постоянно осуществляться другим сознанием, сущностным и суверенным»[39]. Имманентность – это состояние, которое ложным образом побуждает нас остаться на месте, остаться без свободы. Эмансипация у де Бовуар схожа с сохранением свободы: человек выходит за рамки сложившихся обстоятельств, преодолевая сопротивление. Трансценденция напоминает вступление во время. Вместо того чтобы быть заключенным в качестве объекта в безвременной пассивности, субъект настаивает на праве начать собственную историю. Возможно, слово «трансценденция» звучит чересчур драматично для описания того, как мы придаем форму своей жизни, но намек на посмертное существование принципиально важен для экзистенциализма. Любое свободное действие – особенно поступок, который мы совершаем в условиях угнетения, – несет в себе признаки смерти. Субъект отрицает свое текущее состояние, в определенной мере рискует жизнью, по крайней мере прежней – но также и будущей, поскольку мы еще не знаем, будет ли она удачной.

С присущим ему чувством времени экзистенциализм де Бовуар принимает во внимание смерть, которая в конечном счете неизбежна, если рассматривать свободу во временнóй перспективе. Для де Бовуар смерть обладает двойственным характером, куда более сильным, чем описанная ранее невыносимая неизбежность. Для нее смерть неприемлема, но в то же время совершенно необходима. Иными словами, когда мы умираем, мы больше не можем строить планы, однако если бы мы жили вечно, любые планы потеряли бы смысл.

Первый вариант, неприемлемость конца, де Бовуар описывает в автобиографическом тексте о пребывании в больнице ее умирающей матери. Он носит название «Очень легкая смерть». С одной стороны, это описание передает горькую иронию де Бовуар по отношению к медицинским процедурам, которые представляются ей отнюдь не легкими. «И действительно, мы бессильны перед заключениями специалистов, перед их прогнозами и решениями, и втягиваемся в события, не зависящие от нашей воли. Уж если больной попал в руки врачей – попробуйте его вырвать!»[40] С другой стороны, де Бовуар, по-видимому, недооценивает степень собственного контроля над тем, как именно ее мать должна умереть – в соответствии с ее представлением о «легкой» смерти, то есть смерти внезапной. Идея о том, что больного человека не следует волновать без крайней необходимости, была все еще относительно распространена в 1960-е годы, но де Бовуар доводит эту ситуацию до предела. Хотя диагноз понятен, она до последнего убеждает умирающую от рака мать, что та скоро пойдет на поправку. Более того, она запрещает друзьям навещать ее, опасаясь, что те могут проговориться и побудить больную пригласить священника. Позднее де Бовуар оправдывает свое поведение, ссылаясь на признаки того, что ее мать внезапно решила отречься от веры, которая оставалась крепкой на протяжении всей ее жизни. При этом де Бовуар даже не допускает мысли, что у ее матери могли быть мирские причины узнать правду. Ей также не приходит в голову, что ее мать имела право на собственный ритуал трансценденции. Если свобода понимается только как возможность преодолеть ситуацию и двигаться вперед, как проектирование будущего «я», то последние мгновения жизни действительно не имеют смысла. Если смерть стоит на пороге, ее уже не удастся предвосхитить. Таким образом, хотя экзистенциализм не отрицает смертность, он вытесняет сам процесс умирания, поскольку смерть сжимает горизонт свободы.