Мое предложение размышлять о свободе с точки зрения пребывания перемещает ее из пространственной плоскости во временнóе измерение. С точки зрения пространства пребывание означает застой. С точки зрения времени оно гарантирует, что хотя бы что-то будет продолжаться. Но, будучи смертными, мы не существуем вечно. Именно осознание того, что в конечном счете нам не удастся остаться, порождает соблазн попытаться пренебречь временем. И привычное понимание свободы побуждает нас отказаться от времени. Оно предполагает, что мы должны воспринимать себя как собственников, оценивающих свою свободу передвижения в определенный момент. Свобода оставаться отвергает такой выход. Она принимает конечную земную жизнь и начинает мыслить свободу с самого простого – с длительности времени, которое нам отпущено.
И все-таки одно право оставаться – это еще не свобода. Как бы важно ни было сопротивляться социальному неравенству, которое укорачивает жизнь, больше времени само по себе не означает больше свободы. Напротив: было бы крайне жестоко сводить свободу к подсчету прожитых лет. Если бы продолжение существования было конечной целью, мы занимались бы почти исключительно самосохранением. Ранняя смерть считалась бы в таком случае не только несчастьем, но и провалом. Наша борьба за свободу превратилась бы в соревнование, кто кого переживет – довольно жалкая перспектива. И в этом нет никакого смысла, поскольку время может быть как спасением, так и проклятием. Человек, чьи навыки не востребованы на рынке труда, может иметь столько же времени, что и человек, который не получил разрешение на работу от иммиграционной службы или находится в заключении. Но это не свободное время. И даже тот, у кого, как кажется со стороны, много свободного времени, может страдать от депрессии и выгорания, быть одиноким или скучать, то есть обладать временем, которое ничем не заполнено. Свобода оставаться – это изобилие времени, но и нечто большее. Нужно уточнить, о каком времени идет речь; и прежде всего следует говорить об «изобилии свободного времени». Однако тем самым мы возвращаемся к тому, с чего начали: что означает слово «свободный»?
Мы можем просто сказать, что свободное время – это время, с которым я могу делать все, что захочу. В сущности, это будет означать, что мы переносим модель собственности на время как готовый сценарий, только в этот раз собственностью становится не мое тело, как предписывает классический собственнический индивидуализм, а время, которое мне принадлежит. Это означает, что время, которое на самом деле и есть наша жизнь, замирает в своей регулируемой, поддающейся измерению форме. Исторически эта форма не старше фабричного труда или расписания поездов. Время, которым я могу распорядиться по своему усмотрению, пусто – иначе оно бы не было таким подвижным. Это пустое, отмеренное и в высшей степени абстрактное время составляет одно из условий наемного труда; оно лишь длительность, совмещенная с нашими навыками, которые используются для чужих целей. Если понимать свободу как возможность распоряжаться собственным временем как вам заблагорассудится, это никоим образом не влияет на капиталистическую модель времени. Проще говоря, вы просто переносите время на себя. Это уже кое-что. Восприятие свободы как владения временем напоминает воскресный день одинокого выспавшегося человека: после обеда у него есть несколько вариантов досуга, и он может выбрать любой, а если ему станет скучно – заняться чем-то еще. Безусловно, это один из аспектов свободы – возможность иногда обладать небольшим отрезком времени и распоряжаться им по своему усмотрению. Но фундаментальный опыт насыщенной жизни подсказывает: время нам не принадлежит. Не только потому, что оно в любой момент может раз и навсегда закончиться, но и потому, что мы разделяем его с другими. Всякая глубокая связь, всякий долгосрочный план, всякое взятое на себя обязательство означает, что вы больше не хозяин своему времени. А спрашивать себя каждые пятнадцать минут: «Действительно ли я этого хочу?» – это верный способ скорее подорвать собственную волю, а не обрести свободу. Можно, конечно, трактовать формулу «делать со своим временем все, что захочешь» шире. Посвящая себя длительным связям с другими, вы делаете то, что хотите. Но в этом случае способность действовать – в меньшей степени результат вашего контроля над собственным временем и в большей степени следствие того, что вашим временем воспользовались другие, пусть и приемлемым для вас образом. Мы не способны наполнить свое время в одиночку. Если нам нравится, какую форму принимает наше время, это связано с особым качеством самого времени: оно становится наполненным.
Наполненное время… На мой взгляд, это весьма точное описание свободы. Наполненное время позволяет нам оставаться, не становясь при этом несвободными. Индивидуальная воля может быть надежным ориентиром при острой нехватке времени, но это едва ли истинный критерий обретения свободы. Поэтому далее речь пойдет о времени как таковом, о той форме, которую мы ему придаем. Я нахожусь в поисках времени, которое ни пусто, ни вечно, – времени, которое в определенном смысле выходит за собственные границы.
Симона де Бовуар и Ханна Арендт видят ключ к свободе в действиях, а не в выборе между несколькими вариантами. С их точки зрения, действие удается тогда, когда оно соотнесено с предельными точками нашей жизни: рождением и смертью. Такой подход порождает много вопросов, но радикально меняет саму постановку проблемы. Ведь, в сущности, эти пограничные переживания выступают не точками отсчета, а моделями отношения к миру. Через опыт смерти и рождения все, что мы делаем, может предстать либо осмысленным, либо подлежащим пересмотру. В этом случае жизнь перестает быть просто жизнью и превращается в свободу.
В 1923 году Вирджиния Вулф записала у себя в дневнике: «И все же мне хочется сделать жизнь более наполненной и насыщенной»[36]. Именно так я и представляю себе свободу: делать жизнь более наполненной, время более наполненным. Думаю, это вполне рабочая концепция. Но она влечет за собой множество вопросов. Прежде всего можно сказать, что разговоры об «изобилии» и «наполненности» лишь сильнее привязывают нас к капиталистическому обществу изобилия. Свобода как изобилие наполненного времени? Но разве тучные времена не подошли к концу? Не стоило бы тогда мыслить свободу оставаться скорее как аскетический идеал? Критиковать ложные потребности, призывать к скромности? Мне кажется, что вопрос стоит иначе: речь идет скорее о том, как изменить саму форму времени, которая лежит в основе любого изобилия. Вневременная свобода собственнического индивидуализма была встроена в представление о необратимом историческом процессе. Считалось, что общество, которое обещало индивиду свободу и гарантировало право частной собственности, находится в постоянном развитии. Это развитие – особенно в XIX веке – понималось как восходящая линия на шкале времени, как постоянный прогресс. Это линия, которая состоит из двух отрезков. Подобно виткам двойной спирали, в ней переплетаются либеральная свобода и процесс индустриального роста. Французский философ Пьер Шарбоннье пишет, что свобода современных обществ заключила своего рода пакт с производственными мощностями Земли[37]. Этот пакт предполагал, что вместе с ростом индивидуальной свободы также возрастет и изобилие, то есть доступность благ. Свобода – наша благородная, идеалистическая ценность – с точки зрения Шарбоннье, в высшей степени материальна. Например, свобода передвижения означает не только возможность выйти за порог собственного дома, но и возможность путешествовать с помощью автомобилей, самолетов и поездов. Как представитель теории идей Шарбоннье в первую очередь говорит о том, что во всех значимых современных теориях либеральной свободы содержится предположение о постоянно растущей эксплуатации Земли. Этот вывод подтверждается и на социально-психологическом уровне: свобода прельщает нас потому, что мы попутно ожидаем от нее большего благополучия. Современный индивид-собственник оказался заключен в форме времени, основанной на логике колониальной и индустриальной экспансии, но воспринимаемой сквозь розовые очки ее выгодоприобретателей. Неудивительно, что вместе с осознанием ограниченности экономического роста начинает рушиться и привычное понимание свободы. Обладать, чтобы обладать еще бóльшим, – можем ли мы освободиться от этого? Возможна ли иная форма просвещения, которая стремится не завоевать мир, а освободить его?
Сам Шарбоннье отмечает, что отделение свободы от обещания изобилия может решить проблему. Однако в этом понятии изобилия, на мой взгляд, скрывается слишком многое, чтобы его можно было просто отсечь и сохранить в целостности свободу. «Благополучие» – это не роскошь, а самая базовая форма материальной защиты от нужды. В условиях рыночной экономики обеспеченными оказываются только те люди, которые могут позволить себе покупать товары. Без легкодоступных и щедрых систем социальной поддержки ничто не гарантирует будущее, кроме собственности. Чужое имущество, даже если оно лежит в избытке и не приносит никому пользы, нам недоступно. Как мы можем вести себя скромно, если в итоге рискуем остаться стоять под дождем в полном одиночестве? Иными словами, стремление к изобилию – не отдельная проблема, а более или менее отчаянная реакция на нехватку, которую порождает сама свобода постольку, поскольку она связана с собственностью. В противовес этому реальное материальное изобилие без предварительных условий гарантировало бы, что каждый получит свою долю от всех благ первой необходимости как постоянной формы безопасности. Но это была бы уже иная свобода.
И вот еще что: слово «изобилие» звучит так, будто от него можно отказаться. Во французском оригинале Шарбоннье, однако, использует слово abondance, которое не означает избыток, а лишь указывает на наличие чего-либо в достатке. В изобилии скрывается не только материальное богатство, но и мотив бесконечности. Фантазия капиталистического роста нацелена на бесконечную шкалу времени. Обладать, чтобы обладать бóльшим, инвестировать, чтобы иметь возможность инвестировать еще больше, – накопление бесконечно. Возможно, это самая жалкая форма бесконечности, в которой когда-либо оказывался человек, но это мнимое утоление тоски по бесконечности не дискредитирует все формы изобилия. Вместо того чтобы предоставить каждому долю от всеобщего богатства, современный индустриальный век подорвал собственную планетарную основу. Он пытается заставить нас свыкнуться с чудовищным отказом от всего мира, лежащего за пределами нашей собственности. Свобода и изобилие? Да пожалуйста! Даже сейчас, перед лицом надвигающейся катастрофы, существуют бесконечный мир, жизнь в изобилии и больше людей, чем когда-либо проживало на Земле. Свобода оставаться предполагает, что мы должны сохранять это изобилие, а не уничтожать его в процессе накопления. Способны ли мы на это? Способны ли мы распахнуть ограниченный промежуток времени нашей жизни для этой бесконечности – сделать жизнь более наполненной и насыщенной? Я думаю, что да; по крайней мере – если мы освободимся от привычного, стандартного понимания свободы.