Если рассматривать свободу с точки зрения времени, это в первую очередь означает, что те, кто проживет дольше, будут обладать большей свободой. Разве может быть иначе? Чем дольше мы будем в состоянии выполнять определенные задачи, тем больше степень нашей свободы. Смерть знаменует конец свободы, и именно поэтому мы не хотим умирать. Свобода оставаться предполагает возможность продолжать существование. Следовательно, нам важно, проживет ли восьмидесятилетний человек с больным сердцем еще одну весну, две или три. В начале пандемии моя мать иногда говорила некоторым посетителям, которые были возмущены требованием носить маску: «Вы видели это своими глазами – отделение интенсивной терапии и людей на аппаратах ИВЛ? Если я могу помочь избежать такой участи хотя бы одному человеку, я с радостью буду носить маску до конца своих дней. И вам тоже придется это делать, по крайней мере у меня в магазине». Именно так я реагирую на слова о том, что в нашем обществе отрицают смерть. Существует множество видов отрицания. Слова «люди постоянно умирают» могут оказаться даже более серьезным отрицанием, чем наша вера в бессмертие или геометрические сферы деспотичной свободы: в этом случае создается ощущение, что любые страдания в одинаковой степени неизбежны, а невыносимость смерти – не более чем плод воображения.
Таким образом, для начала необходимо просто иметь возможность остаться, но на этом все не заканчивается. Жизнь становится свободной, когда ее можно познавать через пребывание во времени, а не превращать в бесконечную борьбу со смертью. Мне кажется, в этом заключается более глубокий смысл «духовности» Ютты – урок, за который я благодарна, как за спасенную жизнь, а не за подарок. Ее искрящаяся витальность, что проявлялась в ней несмотря на постепенно наступающий паралич, не была бессмертной душой. Это была свобода: свобода жить не во власти страха и не подчинять всё – в том числе и свободу – этому страху. Ютта сразу перешла к крайности, отказавшись от возможного лечения, но мне кажется, что это далеко не самое главное. Смысл заключался в создании непринужденного времени, где нет нужды отрицать смертность. Такое время могло бы стать альтернативой мнимой негативной свободе, воспринимаемой как пространство без препятствий, которое формируется собственностью. Возможность оставаться – первый шаг к свободе. А изобилие времени позволяет этой свободе осуществиться.
Свобода оставаться, которая не растворяет время ни в бесконечности, ни во фрагментах настоящего, должна опираться на осознание конечности. Всякий, кто хочет остаться здесь, увидит смерть: ее невыносимость, ее неизбежность. Даже сейчас я все еще лелею непоколебимую надежду: смерть можно принять как реальность – даже во всей ее невыносимой «выносимости» и в неизбежности, с которой мы все же можем справиться. Не позволить смерти опустошить оставшееся после нас время – разве это не свобода или, по крайней мере, не одно из ее первых проявлений?
И все же – не ведет ли признание нашей смертности к утрате части бесконечности? Даже если мысли о смерти станут приемлемыми, не окажется ли свобода слишком скованной ограничением времени? Возможно ли серьезно писать о свободе и упрекать людей за их тоску по бесконечной экспансии, за их тоску по Вселенной? На Марс хотят попасть не только малодушные, страдающие манией величия бизнесмены. Замечательная чернокожая писательница-фантаст Октавиа Э. Батлер была абсолютно восхищена исследованиями поверхности Марса, и главная героиня ее научно-фантастического романа «Притча о сеятеле» во многих эпизодах пророчески провозглашает главную цель человечества: «Предзнаменование Семени Земли – пустить корни среди звезд»[34]. Так же и человек, которого я всегда буду любить, в частности, и по той причине, что убеждена – мне не будет скучно с ней даже в каменной пустыне, возмущенно восклицает: «Как ты можешь говорить о том, что на Марсе нечего смотреть! Было бы так интересно изучить структуру марсианских минералов, узнать, есть ли там вода и следы жизни. С чего ты взяла, что люди хотят попасть на Марс, чтобы его колонизировать? Можно хотеть оказаться там, чтобы идиоты наподобие Илона не смогли его колонизировать». – «Но как же Земля, – говорю я, – она же намного красивее. И на ней есть множество видов животных и растений, которые мы еще не открыли и которым суждено исчезнуть, прежде чем мы о них узнаем». Она слегка смущенно смотрит на меня. «И что? Разве я сказала, что нужно отказаться от Земли, если интересуешься Марсом? Всех этих жучков и паучков тоже следует получше изучить. Но почему нельзя изучить и Марс?»
Свободу пребывания разрушает отнюдь не Марс, а представление о нем как о пустой, мертвой протособственности. Возможно ли представить свободу иначе? Возможно ли не потерять из виду смерть как собственный конец и все же отведать той бесконечности, без которой свобода теряет свой вкус?