Если мы посмотрим на относительный успех эмансипации и демократизации во всем мире, то можем подумать, что грубый собственнический индивидуализм – это пережиток прошлого. Философы-феминистки и их сторонницы могут все еще заниматься этим вопросом – но не чрезмерно ли они эксплуатируют один и тот же аргумент? Не пора ли оставить Гоббса и его последователей в покое?
Однако стоит отойти от истории идей и обратиться к философии сильных мира сего – и мы сталкиваемся с еще более монструозной одержимостью собственностью. Лонгтермизм[21], то есть идею долгосрочного планирования, изучают в Оксфорде и Кембридже, и нередко он становится темой книг, попадающих в список бестселлеров The New York Times. Этот подход оправдывает многомиллиардные траты, совершаемые из филантропических побуждений, пользуется особым успехом в Кремниевой долине и считается жизненным кредо самого богатого на сегодняшний день человека на Земле – Илона Маска. На первый взгляд, долгосрочность звучит вполне привлекательно – это почти призыв мыслить во временно́м измерении. И первый шаг в этой аргументации действительно находит отклик у наших самых острожных инстинктов. Если я оставлю лежать на дороге осколок стекла, что принципиально меняется от того, порежется о него ребенок завтра или через сто лет? Этим вопросом задается один из ключевых представителей лонгтермизма Уильям Макаскилл[22]. А если разницы нет, то не должны ли мы сфокусироваться на долгосрочных результатах наших действий, например, последствиях изменения климата, с которыми столкнутся будущие поколения? Ответ очевиден.
Лонгтермизм представляет собой разновидность утилитаризма – этической философии, согласно которой наши действия должны стремиться к максимизации счастья наибольшего числа людей. Уже в своей обычной форме этот подход известен своими садистскими мыслительными экспериментами: если поезд движется по рельсам, к которым привязана молодая семья, и вы можете перевести стрелки так, чтобы вместо них поезд переехал пожилого, страдающего от лишнего веса мужчину, должны ли вы так поступить? Философское новшество лонгтермизма заключается в том, что количество людей здесь отделяется от их существования. Большинство людей еще даже не родилось. Восемь миллиардов ныне живущих на планете людей могут показаться ничтожной долей по сравнению с числом будущих поколений. Безусловно, это зависит от того, какая судьба ждет человечество. Для лонгтермистов обязанность заботиться о счастье наибольшего количества людей сочетается с обязанностью сделать их существование возможным. «Демографический коллапс из-за низкой рождаемости – гораздо больший риск для цивилизации, чем глобальное потепление», – написал в 2022 году в твиттере Илон Маск, когда в Европе стояла рекордная жара. Аналогичный аргумент мы встречаем у Макаскилла: изменение климата – безусловно, одна из проблем человечества, но она не имеет решающего значения, так как велика вероятность, что выжившие сумеют адаптироваться к новым условиям, показатели рождаемости выровняются[23]. Именно поэтому он также выступает за сохранение части нефтяных резервов, – не для того, чтобы остановить глобальное потепление, а чтобы иметь возможность выстроить цивилизацию с нуля после ее коллапса[24]. Если вам кажется, что количество людей, которые в отчаянии сидят на рельсах в ожидании поезда, слишком велико, значит, вы мыслите недостаточно долгосрочно. Излишний моральный шок от противопоставления потенциальных и реально существующих людей – тех, кто испытывает радости и страдания, строит планы на будущее – может заслонять главный принцип лонгтермизма: долгосрочность, для которой наш мир абсолютно безразличен. Ответ на вопрос, вернутся ли ласточки, столь же неважен, как и то, будут ли существовать тропические леса Амазонии или озера, в которых можно купаться. Ничего не должно остаться, кроме человечества. И даже его очертания сложно разглядеть в том образе будущего, который рисует нам лонгтермизм.
Огромное количество людей, которые должны родиться после нас, по сравнению с которым любое современное несчастье кажется незначительным, нельзя объяснять только длительностью рассматриваемого срока. Под влиянием научно-фантастической литературы и работ футуролога Рэймонда Курцвейла один из главных представителей лонгтермизма Ник Бостром делает ставку на так называемую сингулярность[25]. Под этим термином он подразумевает наступление «взрывоподобного развития интеллекта» в области ИИ, которое, по его прогнозу, способно вызвать экспоненциальный рост населения и положить начало веку постгуманизма, сторонником которого является Бостром. Решающим фактором стало бы создание компьютерных моделей человеческого мозга, которые были бы настолько совершенны, что «загруженные» в сеть сущности можно было бы считать полноценными людьми[26]. Такие виртуальные индивиды могли бы изменяться и размножаться с такой же легкостью, с какой копируется программное обеспечение. Побочным эффектом этого стало бы исполнение другой маскулинной мечты – полной власти над деторождением. Положение усугубляется кошмаром оптимизации человека, которая прежде выражалась в форме евгеники.
Бостром описывает разные виды «прогресса», которые по отдельности или в совокупности могут определить век постгуманизма: большинство людей получит почти полный контроль над своими чувствами, значительная часть человечества станет гораздо умнее, психологические страдания практически перестанут существовать, продолжительность жизни будет составлять более пятиста лет и население Земли превысит один триллион человек[27]. Как прогноз эти туманные фантазии звучат очень странно, однако они демонстрируют любопытную логику мышления: фантомное обладание собственным телом распространяется на его чувственный опыт и продолжительность жизни. Мы должны уметь управлять всем, что на нас воздействует. Сопротивление разделяемого с другими мира, подобно мячу, отскочит от поверхности этих заключенных в оболочку монад. И неизбежность смерти будет преодолена. Сам Бостром носит на руке браслет с подробными инструкциями для компании Alcor, специализирующейся на криоконсервации тел. После смерти его тело поместят в гигантскую стальную криокамеру, заполненную жидким азотом, чтобы его можно было оживить, когда появятся технологии компьютерного моделирования продолжения жизни[28].
Для лонгтермистов величайшее зло, с которым необходимо активно бороться, – так называемые экзистенциальные риски, к которым относятся ядерная война, восстание армии роботов или применение биологического оружия. То, что делает обычный риск экзистенциальным, вновь не связано с нашей собственной жизнью. Речь идет о препятствиях на пути к постгуманизму и – об этом говорится прямым текстом – колонизации космоса[29]. Если следовать этому определению, то экологическое движение, которое добилось ограничений в использовании конкретного ракетного топлива, представляет не меньший экзистенциальный риск, чем само изменение климата. Хотя экзистенциальные риски описываются как трагические моменты в истории человечества, когда думаешь о контейнерах со сжиженным азотом, создается ощущение, что речь прежде всего идет о сценариях, при которых тела наиболее богатых лонгтермистов не смогут разморозить и оживить.
Что тут скажешь? По сравнению с этим Гоббс был сама невинность. Либо же он был пророком, как его воспринимала Ханна Арендт. В ее знаменитых исследованиях тоталитаризма приводится анализ гоббсовской аксиомы, который оказывается еще более мрачным, чем теория собственнического индивидуализма Макферсона[30]. Арендт также отмечает, что современное буржуазное общество подчинило свои политические категории парадигме собственности. Однако ее интерес сосредоточен не на владении собой в форме отчуждаемой рабочей силы, а на новой, раннекапиталистической функции собственности – накоплении. Накопление – это рост, определяемый исключительно количественными показателями; это не такой рост, когда ребенок превращается во взрослого, а такой, когда сотня особей превращается в тысячу. С точки зрения Арендт, в «Левиафане» демонстрируется то, что накопление собственности не может быть успешным без параллельного накопления власти. В качестве гаранта условий накопления собственности буржуазное государство также оказывается втянутым в империалистическую спираль экспансии: «Так же, как индивид в обществе не имеет права сдавать позиции в конкурентной борьбе, если он не хочет быть побежден и выведен из игры другими игроками, основанное на этом обществе государство, желающее удержать власть, должно постоянно стремиться к наращиванию собственного могущества»[31]. Подобно тому как собственнический индивидуализм создал свободу, которую возможно ощутить только как геометрическое пространство для движения в конкретный момент, процесс накопления вводит время. Но это время выстроено по модели капиталистической собственности – время простого процесса роста. Согласно Арендт, суть тоталитаризма заключается в господстве, которое объявляет этот процесс политической самоцелью и подчиняет ей любое человеческое действие. И любой подобный процесс ведет, с точки зрения Арендт, к катастрофе: «Если последняя победоносная Держава не сможет действовать дальше и „аннексировать планеты“, она должна саморазрушиться, чтобы начать сначала бесконечный процесс порождения власти»[32].
На первый взгляд лонгтермизм отличается от более знакомого всем фашизма тем, что здесь нет конкретной группы людей, чье предназначение – создать рейх вечного господства. Однако при более детальном рассмотрении можно заметить, что это именно так: связь будущего с технофантастическими инновациями подразумевает, что некоторые жизни бесконечно ценнее других. Благополучие работников текстильной промышленности или поденных рабочих практически не имеет значения для счастья еще не родившихся триллионов людей, в то время как инженер, работающий в крупной технологической компании, может способствовать наступлению сингулярности. По этой логике, другой видный представитель лонгтермизма, Ник Бекстед, приходит в своей докторской диссертации к выводу, что важнее сохранить жизнь в богатой стране, чем в бедной[33]. Для Арендт идея подчинить многообразие и спонтанность человеческого сосуществования превосходящему историческому процессу уже была бы тоталитарной: восприятие всего человечества как средства собственного накопления уже указывает на его избыточность. Логика роста не создает ничего долговременного, в чем можно было бы обнаружить утешительные воспоминания и почувствовать себя в безопасности. Рост – это конкурентная борьба, в которой каждый последующий шаг превосходит предыдущий. Как только появляется нечто большее, все, что было до этого, теряет значение – так же, как существующая ныне жизнь не имеет никакой ценности по сравнению с умозрительными мечтаниями о «взрывоподобном развитии интеллекта».
В лонгтермизме антиутопические мотивы – бессмертие и собственнический индивидуализм – объединяются и доводятся до крайности. Не душа, а кремний победит смерть. И продолжение существования в стекловолоконном мире без ила и морской воды воспринимается как маниакальная власть над всем – фантомное обладание Вселенной. Однако рассуждения о свободе как таковой встречаются в рамках этого подхода подозрительно редко – разве что в разговорах о преодолении смерти и мешающих сенсорных ощущениях (быть может, речь идет о критике). Но ни увеличение «человечества», ни накопление «собственности» не могут преодолеть конечность. И то и другое только распространяет тень смерти на всю жизнь, в которой ничто более не имеет значения, кроме поиска антидотов. «Левиафан» Гоббса и лаборатория Бострома – это памятники отчаянного поиска способов избавиться от страха смерти, избежав при этом необходимости видеть собственную смерть.