Если бы моему юному другу довелось изучать философию, то, вероятно, он еще на первом курсе познакомился бы с историко-философским разделением свободы на «негативную» и «позитивную». Под негативной свободой понимается идея, во многом близкая его тоске по Марсу: возможность беспрепятственно преследовать свои цели без внешнего принуждения. Слово «негативная» в этом контексте означает не «плохая», а «определяемая отсутствием чего-либо». В данном случае свобода определяется отсутствием принуждения. Позитивная свобода, наоборот, предполагает, что существует конкретное представление о том, как человек должен прожить свою жизнь. Примером тому служит Сократ, который призывает быть властелином своих желаний и сосредоточиться на философском поиске истины. Свобода здесь – движение в правильном направлении, а не представление о том, что все дороги для нас открыты. Британский либеральный философ Исайя Берлин, которому принадлежит авторство данных терминов, был убежден, что любое позитивное определение свободы ведет к патернализму, то есть в конечном счете к отсутствию свободы: «Однажды приняв такую точку зрения, я могу себе позволить игнорировать реальные желания людей или целых обществ, запугивать их, угнетать, мучить во имя и от имени их „подлинного я“»[14]. Для Берлина единственная свобода, на которую можно положиться, – это негативная свобода. Другие подходы, в большей степени сформировавшиеся под влиянием Гегеля или философии феминизма, утверждают обратное: ошибочно полагать, будто запугивание возникает только по внешним причинам[15]. Эмансипационные трактовки позитивной свободы не предписывают какого-либо конкретного образа жизни. Они подтверждают ценность негативной свободы, но при этом подчеркивают, что индивид, наделенный желаниями и свободой выбора, не может существовать вне общества, которое ему предшествует. Кто-то должен был воспитать этого самого индивида. Образование, право, забота – все это воплощается в жизнь через инфраструктуру и социальные институты, которые сами по себе не обязательно ограничивают свободу. Точно так же варианты выбора в конкретной ситуации определяются миром, который мы разделяем с другими, а не только воображением. И язык, и образцы интерпретации мы усваиваем вместе с культурой. С точки зрения позитивной свободы социальные ориентиры или собеседники – не всегда только потенциальные препятствия или источники принуждения. Напротив, именно благодаря им мы можем обрести свободу. Вместо того чтобы философствовать, абстрагировавшись от нашего мира, или сразу же отправляться на отдельную планету, любители свободы должны обратить внимание на земную политику и совместно создавать условия, максимально способствующие свободе.

Посмотрим, что ответит на это мой будущий коллега. Мне такое противопоставление кажется неудовлетворительным. Как бы мне ни хотелось защищать позитивную свободу, она порождает новые загадки. Как интерпретировать ту часть, в которой говорится об условиях свободы? При внимательном рассмотрении аргумент распадается на два совершенно противоположных варианта. Первый вариант – очевидный и осязаемый: у свободы есть условия, она не существует в вакууме. Если ты хочешь быть свободным, не уделяя внимания этим условиям, ты поступаешь безрассудно. Практически все современные либералы видят это именно так. Но если мы не хотим просто настаивать на очевидном – что ребенку нужны кислород, тарелка супа и тепло родительского дома, – то у нас быстро пойдет кругом голова. Чтобы этот двенадцатилетний ребенок к выходу на пенсию мог рассчитывать на прекрасные годы свободной жизни, нужно сделать гораздо больше, чем просто кормить его и воспитывать. Нужно менять все и сразу. И жизнь этого ребенка тоже кардинально изменилась бы, если бы мы всерьез приняли во внимание, что свобода каждого человека так же важна, как и его собственная. В таком случае очень скоро увидеть свободу за всеми этими условиями будет уже невозможно. Именно это мы сейчас наблюдаем во всех либеральных обществах: в попытках поддерживать всеобщую свободу сама связующая сила либерального подхода утрачивается. Многие люди теряют рассудок и провозглашают свободу фантомной собственности. Другие, желая сохранить приверженность социальному либерализму, напротив, не настаивают на автономии и выступают в поддержку разума – а порой и готовности идти на жертвы[16].

Но существует и другой подход к защите позитивной свободы. Он вызывает головокружение по иной причине: такая аргументация опирается на идею, которая идет вразрез с условиями окружающего мира, полного конкуренции и насилия. Это гегелевская идея, которую особенно удачно сформулировал Карл Маркс: по его словам, эмансипация от буржуазного общества заключается в том, что каждый человек должен рассматривать другого человека не как предел, а как «осуществление своей свободы»[17]. Это значит, что моя свобода не заканчивается там, где начинается свобода других, а возрастает вместе с ней. Если это так, то не существует более несвободного места, чем Марс. Согласно этой точке зрения, то, чего не хватает в космосе для нашей свободы, – это другие люди и всевозможные институты, которые нас с ними связывают. Позитивное понимание свободы в высшей степени социально. Именно так описала несвободу смерти Ксантиппа: «Ты больше не увидишь своих друзей, а они тебя». Эта взаимность – то есть способность быть собеседником кого-либо, кто так же свободен, как и мы, и устанавливать с ним взаимную связь, – составляет суть коммунистической идеи. И она принципиально отличается от практик государственного террора, подтвердивших опасения Берлина относительно позитивной свободы. Но даже сама идея, что все должны быть свободны и взаимно поддерживать свободу друг друга, выглядит скромной мечтой на фоне тех задач, с которыми мы сталкиваемся сейчас. Ведь даже в рамках социальной свободы на Марсе нам все еще недоставало бы лишь одного – других людей. А как насчет ласточек, как насчет Земли, как быть с тем фактом, что даже ветер и погода зависят от человеческой деятельности? Мы не можем просто включить это в нашу модель и объявить весь космос своим собеседником. Звучит прекрасно, но никто в это не поверит. Эта позиция скрывает особую ответственность человека – животного с уникальной способностью к свободе. Мы можем понять условия жизни других существ и влиять на них более осознанно, чем это делают ласточки или морская вода по отношению к нам. Если же мы включаем Землю в нашу модель в соответствии с первой альтернативой – то есть понимаем свободу в контексте условий, которые необходимо принимать во внимание, – то снова сталкиваемся с беспорядочным набором требований, превышающих наши возможности. Слишком много новых обязанностей и слишком мало свободы. Кто бы в такой ситуации не захотел сбежать в космос?

Мне кажется, что позитивная экологическая свобода становится осязаемой – менее сказочной, менее подавляющей – только если начать с другого конца и по-иному посмотреть на негативную свободу. Именно здесь и скрывается ошибка. Представление, согласно которому мы можем делать все, что захотим, и при этом нам никто не будет мешать, – это не просто негативность. Неограниченное обладание – не просто следствие отсутствия принуждения. Это совершенно конкретная идея, воплощенная в определенном образе, и в этом смысле она формирует позитивную свободу: свободу современного собственника.

В 1962 году современник Исайи Берлина канадский политический философ Кроуфорд Макферсон предложил одну из наиболее влиятельных интерпретаций идей ранних сторонников теории общественного договора – мыслителей, которые заложили традицию негативного понимания свободы. Макферсон подчеркивает, что Томас Гоббс, Джон Локк, а также их радикальные современники, включая британских левеллеров, создали не только новое понимание политического сообщества, но и абсолютно новую фигуру – свободного индивида, которому необходимо заключить общественный договор. Среди крепостных крестьян, рабов, служанок, кнехтов, подмастерьев, детей и женщин этот индивид предстает как удивительное существо: свободный, независимый и равный своим собратьям. Макферсон называет его «индивидом-собственником». Слово «собственник» означает здесь не только право владеть имуществом, но и отношение к самому себе: индивид считается собственником самого себя. Вот в чем заключается его свобода: не принадлежать никому другому и не быть никому обязанным[18]. Свобода как самособственность: в истории философии это важнейшая альтернатива платоновскому поиску свободы через идеальный образ жизни. Как я уже отмечала, самособственность – вовсе не нейтральная концепция без всяких предварительных условий, с которой все могли бы согласиться. Она опосредует свободу через общественный институт современной собственности. Мне кажется неизбежным, что свобода всегда чем-то опосредована, что она не равняется отсутствию внешних ограничений. Поэтому утверждение, что самособственность – это позитивная свобода, не сводится к критике. Но давайте посмотрим, как такое опосредование влияет на наше восприятие времени.

В определенном смысле собственнический индивидуализм – это тоже разновидность свободы оставаться, но при этом время здесь понимается совсем иначе, чем в «Федоне». Не потому, что оно теряется в вечности, а потому, что распадается на отдельные моменты в простом настоящем. Это неожиданное открытие: на первый взгляд, ранние теории общественного договора как раз указывают на осознание смертности. Томаса Гоббса есть за что критиковать, но нам уж точно не удастся обвинить его в том, что он оставил бы Ксантиппу на произвол судьбы. Напротив, он сам провозглашает реальность смерти движущей силой своей политической философии. В автобиографии он отмечает, что его мать родила двойню: его самого и страх. Страх, вызванный приближением испанской Непобедимой армады в мае 1588 года, по всей видимости, спровоцировал преждевременные роды. И этот самый страх впоследствии побудил Гоббса переосмыслить роль правящей власти как гаранта отсутствия гражданской войны. Все направлено на то, чтобы смертность не могла застать человека врасплох, чтобы по меньшей мере избежать преждевременной, насильственной смерти. Гоббс однозначно не принял бы собственный смертный приговор как стоик. Известно, что он провел часть жизни в эмиграции в Париже, чтобы случайно не оказаться между фронтами Английской революции; ему удалось прожить более девяноста лет. Страх смерти индивиду-собственнику, в отличие от сократической женщины-стоика, хорошо знаком. И тем не менее скрытым образом сама смерть – в форме индивидуальной смертности – в его философии устраняется из поля зрения.

Это становится возможным благодаря представлению свободы в пространстве. Страх проецирует опасность на неожиданную атаку извне. Индивидуальная жизнь, которую необходимо оберегать, превращается в имущество: тело становится объектом собственности, который может приводиться в движение только его законным обладателем. В этом случае свобода не рассматривается с точки зрения временнóй протяженности, а постоянно определяется заново в конкретный момент. Подобно тому как это происходит при геометрическом измерении, всякий раз возникает вопрос, какое пространство существует сейчас для того, чтобы действовать без ущерба для себя. При таком подходе мы упускаем из виду вопрос о том, складываются ли все эти индивидуальные моменты в единую наполненную смыслом жизнь, как они соотносятся с благополучием других и действительно ли эти изолированные возможности полезны для нашего будущего. С небесной высоты свободы передвижения мы не видим надвигающихся последствий. Если мы лишь измеряем пространство настоящего, мы делаем смерть невидимой. В какой-то момент она все же наступает, – внезапно, как удар исподтишка, к которому мы оказываемся не готовы, – но в этот момент все уже кончено.

Хотя сам Гоббс официально был христианином и его эпоха тоже официально считалась христианской (гражданская война в Англии вспыхнула как раз из-за конфессиональных споров, связанных с престолонаследием), его способ отрицания смерти – очень мирской. Он остается актуальным и по сей день. Привязка свободы к собственности вытесняет ее из временнóго измерения. Более того, собственнический индивидуализм не только игнорирует смерть, но и постоянно перекладывает ее на других, даже без реальной необходимости. Если под свободой понимается принятие деспотичной свободы собственника распоряжаться чем-либо в ограниченных сферах, то у нее всегда есть объект. Должно существовать нечто, чем распоряжается субъект, чтобы в данный момент чувствовать себя свободным. Если все идет так, как и должно, то этот опыт происходит внутри самого индивида. Однако полное обладание собственным телом – хрупкое и нестабильное. Где проходит его граница? Не значит ли это, что всякий раз, когда мы потеем или нас пробирает озноб, это оказывается насмешкой над нашей свободой? Настоящий индивид-сособственник никогда не распоряжался только собой. Гражданин, живший в эпоху раннего Нового времени, имел свой дом и земельный участок, жену и слуг и мог распоряжаться ими по собственной воле. Когда неимущие рабочие стали считаться независимыми индивидами, они сильно отличались от рабов, объявленных несвободными на основании расистских предубеждений. Мужья имели четко ограниченную внешнюю сферу выражения своей воли – сферу, ограниченную плотью и трудом их жен. И теперь, когда в демократических правовых государствах эмансипация якобы достигла своих целей и все граждане удостоены статуса полноценной личности, каждый из нас деспотично распоряжается вещами так, как никогда прежде в мировой истории. Практически все, что мы покупаем – для того, чтобы жить, или для того, чтобы убить время и украсить свое существование разного рода трофеями, – связано с частичками природы, которую поработили настолько, что она погибла. Собственнический индивидуализм всегда опирается на фантомное обладание – на ничем не обоснованное стремление полностью подчинить своей воле фрагменты живого мира. Так либеральная свобода возникает из странного сочетания страха смерти и ее отрицания – сочетания, которое в итоге приводит к бесконечной реинсценировке смерти. Что-то еще должно умереть, чтобы я мог через это ощутить свою свободу. Только в полном одиночестве на Марсе можно быть уверенным, что окружающий мир не сдвинется с места. В земной сутолоке подобная безжизненность достигается лишь насильственным способом: геометрия прав собственности очерчивает определенные сферы жизни и дает возможность беспрепятственно ими распоряжаться.

Опосредование через собственность позволяет либеральной свободе пренебрегать жизнью и не связывать себя с временем. Попытки помыслить индивидуальную свободу иначе, а именно с точки зрения времени, соединяют ее с конечностью жизни. Свободное время у нас есть ровно до тех пор, пока мы живем и пока мы хорошо обеспечены. Если продолжительность жизни – начальная точка свободы, то смерть обойти не удастся. Индивид-собственник отрицает смерть и безответственно изгоняет ее в другие тела. Индивид, желающий остаться, должен осознавать реальность смерти.