ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Роксана уставилась на дверь квартиры, её тело было парализовано — и вовсе не из-за травм. После того как Элиас выломал дверцы кухонного шкафа и приколотил их к окнам, он ушел, чтобы найти для неё еду, одежду и обезболивающее. Когда он объявил, что уходит, она лишь безучастно пожала плечами, даже не утруждая себя тем, чтобы повернуться на другой бок. Ну, или хотя бы попытаться это сделать.

Как она могла так легкомысленно отнестись к тому, что он выходит на улицу в такой близости от утра? Когда же она наконец научится не позволять эмоциям брать верх над разумом?

До восхода солнца оставалось примерно пять секунд, а он всё ещё не вернулся.

Его не было.

Да ей вообще должно быть плевать! Это ведь лишь вопрос времени, когда она убьет его!

— Kozyol, — хрипло и неровно выдохнула она, цепляясь за край матраса, чтобы подтянуть своё тело вверх; её суставы скрежетали, словно ржавые шестеренки в двигателе. — Придурок. Ну и где ты?

Внизу на улице послышались чьи-то неспешные голоса, и она закрыла глаза, принявшись бормотать слова молитвы, хоть у неё и не было с собой чёток. Раз люди проснулись и куда-то идут, значит, уже наступило утро. Или почти наступило. В этой пустой квартире не было часов, чтобы узнать точное время. Может, он затаился где-нибудь, потому что не успевал вернуться до рассвета? Её сотовый телефон был засунут куда-то в багаж, но чемодан ведь так и остался в подвале библиотеки, верно? У неё не было никакой возможности позвонить Элиасу и наорать на него за то, что он ведет себя как неосмотрительный идиот.

Роксана крепко вцепилась в дешёвый поролон с эффектом памяти и, используя этот упор, развернулась боком, свесив ноги с края кровати.

— Ох. Боже, — проскрежетала она сквозь сжатые зубы, когда от головокружения у неё зашатался мозг. Её беспомощное состояние было просто неприемлемым. Она ещё никогда не была ранена настолько сильно, чтобы не иметь возможности подняться и быть полезной. Даже в тот раз, когда она выслеживала вампира на рейве и свалилась с постамента, на котором они сражались, пролетев два этажа вниз прямо в яму со светящимися палочками.

Не было даже возможности выглянуть в окна и проверить, идёт ли он, поскольку все они были заколочены. Но и просто лежать здесь она не могла. Эта беспомощность ощущалась так, словно ты пытаешься сделать колесо внутри аппарата МРТ.

Она твердо поставила обе ступни на пол и глубоко вздохнула, призывая на помощь всю дисциплину своих тренировок. Вспоминая тот день, когда она стояла на коленях у ног матери во внутреннем дворике их дома, а её руки были забинтованы и кровоточили после многочасового боя.

Когда ты слабее всего, именно тогда заявляет о себе истинная сила.

Слова её матери. Слова, которыми она так отчаянно стремилась руководствоваться в жизни, но в итоге сбилась с пути. Потеряла из виду то, что действительно важно — месть за павших. За её друзей.

Роксана слегка наклонила голову, прислушиваясь к урчанию в собственном желудке и к тому, как её большой палец на ноге двигается взад-вперед по пазам половицы. Она мысленно проверила каждый палец, каждую мышцу, эту изнуряющую её кости пустоту — и, заново наладив контакт со своим телом, приказала ему встать. И оно подчинилось.

Один шаг сменялся другим, продвигая её по комнате со скоростью улитки.

Чего, чёрт возьми, она надеялась добиться, пытаясь покинуть квартиру?

Она понятия не имела.

Но сама её природа противилась тому, чтобы оставаться в неподвижности, когда смерть была так близко.

И неважно, чья это была смерть. Серьезно, совершенно неважно.

Роксана плотнее запахнула пальто Элиаса и уткнулась в него лицом; грохот открывающихся где-то снаружи защитных жалюзи магазина заставил её беззвучно закричать. Сейчас. В любую секунду. Ещё секунда — и он превратится в облако праха. Она видела сотни таких облаков. Она сама была их причиной. Истребление вампиров было отличным хобби, пока мать не сочла, что она готова пойти по душу Элиаса.

— Элиас, — затряслась она всем телом, стуча зубами.

Дверь квартиры распахнулась, и на пороге возник он — его силуэт четко обрисовывался в проёме, а в каждой руке было зажато по туго набитому пластиковому пакету.

— Да?

Именно в этот момент ноги Роксаны решили выразить протест против её стояния, буквально превратившись в жидкость.

На лице Элиаса на мгновение отразился испуг; его фигура смазалась от сверхчеловеческой скорости, и он подхватил её на руки — секундой позже пакеты с продуктами с глухим стуком повалились на пол.

— Какого чёрта ты встала с постели? — процедил он сквозь зубы.

Она силой сглотнула подступивший к горлу ком величиной с яблоко: — Я собиралась вынести на улицу веник и совок, чтобы замести то, что от тебя осталось!

Осторожно он прижал её к своей груди; её безжизненные ноги беспомощно повисли на сгибе его руки.

— До рассвета ещё целых двадцать восемь минут, — он направился к кровати, хотя его пытливый взгляд так и не отрывался от неё. — Боялась остаться без завтрака?

Не доверяя собственному голосу, она лишь кивнула.

Элиас опустил её обратно на постель и отступил на шаг, нахмурившись, словно собирался что-то сказать. Вместо этого его губы сжались в суровую линию, и он отошел от Роксаны, с вампирской стремительностью пересекая комнату, чтобы собрать рассыпавшиеся продукты.

— Ничего ещё не было открыто, так что я угостился сам, — пробормотал он, подхватывая пакеты и бросая их на кухонную столешницу. — Обезболивающие, нормальная одежда, несколько готовых сэндвичей...

Роксана тихонько захныкала.

Уголок его рта дернулся в улыбке, но он стоял полубоком, и Роксана заподозрила, что ей не следовало этого видеть. В её животе словно распустился цветок. Возвращаясь к ней, он развернул сэндвич, но на мгновение замешкался, прежде чем протянуть его: — Сможешь удержать?

Она кивнула, вытягивая руку гораздо медленнее, чем требовал её аппетит, приняла сэндвич так, словно это был редчайший деликатес, и впилась зубами в холодный, но хрустящий хлеб.

— Обожемой.

Элиас тихо хмыкнул и через секунду вернулся с двумя синими таблетками и бутылкой с надписью «Байкал», заставив Роксану замереть с нежеваным куском во рту.

— Это был мой любимый напиток в детстве. Мне разрешали пить его только на день рождения.

— Довольно строго.

— Изобилие удовольствий — это чревоугодие, — она закинула синие таблетки в рот, открутила крышку и сделала долгий, приносящий блаженство глоток газировки, отправляя обезболивающие прямиком в горло. — Моя мать постоянно это повторяла. Мне кажется, она даже заламинировала эту фразу и повесила на холодильник.

Элиас прислонился спиной к кухонной стойке и, скрестив руки на груди, внимательно наблюдал за ней: — Судя по выписке с моей кредитной карты, ты грешна чревоугодием только по части шопинга.

— Ну, допустим, — она неохотно накрутила крышку обратно на «Байкал» и отставила бутылку в сторону. — Очевидно, я весьма избирательно подхожу к тому, каким маминым урокам следовать, верно? Это мой огромный порок — такое вот выборочное обучение.

— Это была шутка, Рокс, — тихо произнес он. — Я не пытался указать на порок.

Она отмахнулась от его подобия извинения: — Мои положительные качества представлены в куда более внушительном объеме.

— Вот ты и вернулась, — как ей показалось, едва слышно пробормотал он себе под нос.

В течение пары минут Роксана ела в полной тишине, будучи слишком голодной, чтобы смущаться из-за этого чересчур внимательного, раздражающе чувственного вампира, наблюдавшего за тем, как она поглощает пищу.

— А как насчет тебя? — она сделала последний укус и откинулась обратно на кровать, поскольку её силы иссякли. — У тебя дома в Лос-Анджелесе царили строгие порядки?

Повернув голову, она обнаружила, что Элиас прикусил изнутри щеку: — Откуда ты знаешь, что я из Лос-Анджелеса?

Потому что ты однажды сверкнул своим значком, чтобы вытащить меня из неприятностей с полицией.

Ты назвал меня сеятельницей хаоса.

Вспомни.

Почему же боль от его потери ощущалась сегодня так же остро, как и три года назад?

Нет. Нет, всё было только хуже.

Становилось хуже каждый раз, когда Роксане казалось, что она улавливает крупицы его прежнего «я».

— Лос-Анджелес... — протянула Роксана, стараясь не выдавать того, как судорожно она впитывает носом запах его пальто. — Должно быть, Джонас или Такер как-то упомянули об этом.

Прошло несколько секунд.

— Моя семья не была строгой, нет. Во всяком случае, пока я рос. Никого особо не волновало, куда я ухожу и когда возвращаюсь. Из-за этого я влипал в кучу неприятностей, — между его бровей заглаглась складка. — Пытался сделать так, чтобы меня хоть кто-то заметил, чтобы кому-то было не плевать.

Роксана поймала себя на том, что задерживает дыхание. Разговаривал ли он с ней так искренне и так долго со времён Вегаса? Определенно, абсолютно точно нет. Она бы запомнила каждое слово.

— И как, заметили? Стали обращать внимание?

— Нет, — просто ответил он.

Её сердце болезненно сжалось, когда он не стал развивать тему: — Вот мне интересно, что хуже. Родитель, который замечает абсолютно всё и полностью тебя контролирует. Или родитель, который умывает руки с самого начала, — она положила ладонь плашмя на матрас. — А впрочем, какая разница. Посмотри, где мы в итоге оказались — в одной и той же квартире в Москве. Один из нас мертв, а вторая — на полпути к этому.

Его ноздри раздулись: — Ты совсем не похожа на меня, Роксана. Ты живая и...

Он осекся, видимым усилием воли беря себя в руки.

— Я живая и... отважная. Стильная. Обладательница идеального натурального оттенка блонда, — она нарочито шмыгнула носом. — Можешь продолжать в том же духе.

На его лице проступило мимолетное веселье: — Дикая, невозможная, любящая поспорить.

Роксана сдержала улыбку: — Ты прямо балуешь меня своими комплиментами, вампир.

Зачем ты флиртуешь с ним? Он должен быть твоим врагом. Она заставила свои черты принять хмурое выражение и поглубже зарылась в его пальто, отчаянно нуждаясь в напоминании о том, почему она вообще его ненавидела.

— Неужели у тебя в детстве не было друзей, которые бы тебя замечали?

Шрам на его губе стал на один оттенок светлее: — Был один.

Смена его интонации мгновенно пробудила её шестое чувство: — Вы больше не общаетесь, потому что тебя Обратили в Молчаливого?

Его короткий смешок был начисто лишен юмора: — Нет. Я оборвал связи со многими людьми, когда стал Молчаливым, но мы с Джексоном перестали быть друзьями задолго до этого.

Она завозилась на кровати, тщетно пытаясь устроиться поудобнее: — Почему?

— Обезболивающие уже начали действовать?

— Не переводи стрелки.

Со вздохом он отвернулся и продолжил вынимать вещи из пакетов. Свечи и спички. Одежда. Расческа для волос. Ботинки. Всё это для неё. К счастью, когда он снова заговорил, она смогла проигнорировать подступившую волну благодарности и сосредоточиться на его рассказе.

— Его звали Джексон. Мы выросли вместе, — он уперся руками в кухонную стойку. — Я тогда был главарем, вечно втягивал нас обоих в неприятности. Угонял машины ещё до того, как получил законное право садиться за руль, — его голова поникла. — В один прекрасный день нас загребла полиция и доставила в участок. За Джексоном приехал его дядя и забрал его, а мои родители так и не явились. Я их не виню. Но тогда я понял, что никакие мои выходки не привлекут их внимания, так что... я решил завязывать с этой херней. Она не приносила желаемых результатов. От угонов у меня никогда не оставалось ничего, кроме пары баксов, да и те разлетались слишком быстро. Какой-то коп сунул мне в руки брошюру о наборе в полицию, и я просто с головой ушел в то, чтобы исправиться. Оказаться по другую сторону закона. И это было... здорово. Так было лучше.

Дышала ли она вообще на протяжении последних двух минут?

— А что случилось с Джексоном?

Элиас очень долго хранил молчание: — Я ведь уже успел столкнуть его на кривую дорожку, верно? Я втянул его в дерьмовую жизнь, и он не смог из неё выбраться. Он не был таким целеустремленным, как я.

— Ты неправильно произнес слово «упрямым», — тихо заметила она.

Он издал неопределенный звук: — Чья бы корова мычала.

Она боролась с искушением увести его в сторону от того, что, как она чувствовала, было печальной историей. Историей, которую он ещё не закончил рассказывать: — И где Джексон сейчас? Ты знаешь?

— Мертв.

Её желудок свело судорогой: — Мертв?

Элиас снова повернулся к ней лицом; выражение его было отрешенным: — Во время одного из моих первых рейдов по наркотикам... он находился в первой комнате, варил мет. Он выхватил «Глок» и... — он судорожно провел рукой по своим темным волосам, всё его тело было сковано напряжением. И... скорбью? — Я до сих пор не уверен, мой ли выстрел оказался смертельным, но я точно знаю, что он узнал меня. Даже сквозь мою тактическую экипировку.

— Элиас, — прошептала она, чувствуя, как невидимые пальцы сдавливают стенки её горла. Зачем она вообще это подняла? Заставила его пересказывать столь ужасную историю? Она не только пожалела о том, что заставила его заново пережить то, что наверняка было страшным моментом, но и видеть его настолько человечным было крайне опасно для её решимости. — Значит... — она с трудом сглотнула и выдавила из себя эти горькие слова. — Ты знаешь, каково это — потерять друга.

— И тем не менее, я всё равно забрал твоих. Ты ведь это собиралась сказать?

Смотреть ему в глаза было практически невозможно: — Да.

Он резко кивнул, ничего не добавив.

— Я знаю, что ты был новообращенным вампиром. Ты был растерян и голоден. Но ты мог бы хотя бы извиниться. Ты ни разу не сказал, что тебе жаль, что ты отнял у меня всех, кого я любила. Я ведь любила их.

Его кулак с силой обрушился на кухонную стойку, и его потусторонняя сила заставила пластиковое покрытие громко треснуть под этим ударом.

— Это что, вернет их назад? — он не стал дожидаться её ответа, продолжив сорванным голосом. — Я человек поступков, а не слов, Роксана. Запомни это.

В момент, когда ей до безумия захотелось уткнуться лицом в кровать и кричать в матрас до тех пор, пока горло не превратится в сплошную рану, она вместо этого глубоко задышала. Вдох, выдох, вдох, выдох. Прими прошлое, ибо оно высечено в камне. Сосредоточься на том, что ты в силах изменить.

— Человек поступков, — повторила она надтреснутым голосом. — Отлично. Потому что нам необходимо еще раз обменяться услугами.

— Какая услуга тебе нужна? — спросил он без малейшего промедления.

— Мне нужно, чтобы ты научил меня играть в покер.