ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Джинни сидела на краю своей кровати, наблюдая за тем, как Джонас ходит взад-вперед. Если прищуриться, можно было представить, как он неистово расхаживает по каменному полу перед ревущим замковым камином, а позади него развевается мантия. Слуги замерли бы в тени, ожидая приказов. Всё в нем так неоспоримо выдавало лидера и уверенного в себе человека, даже если сейчас он, казалось, находился в полном смятении, бормоча что-то себе под нос, как делал это последние пятнадцать минут. Он привез её домой с намерением стереть её воспоминания, но до сих пор так и не смог этого сделать — и это дарило ей надежду. «Я веду главный бой в своей жизни». Именно так это и ощущалось. Битва за то, чтобы проснуться завтра и всё еще знать, каково это — жить с такой глубиной чувств к другому человеку. Как она сможет жить без этого?

«Заставь его говорить». Разве не это эксперты советуют делать заложникам в ситуациях с заложниками? Установить контакт. Очеловечить себя, чтобы получить больше шансов на выживание. И ведь именно за это она сейчас боролась, верно? За выживание?

— Так значит, — она облизнула губы. — Ты теперь так же силен, как и тот вампир, который оставлял меня в океанах и на автомагистралях. Как ты это делаешь? Что ты при этом чувствуешь?

Он перестал ходить и посмотрел на свои руки. — Обычно мое зрение может улавливать мельчайшие вещи. Пылинки, насекомое в нескольких ярдах отсюда. Но это… — Он шумно выдохнул. — Сегодня, когда ты выбралась из машины, мой страх словно всё кристаллизовал. Я мог видеть молекулы в воздухе, выделять их и манипулировать ими. Объекты перестали быть объектами. Они были просто массами атомов, которые можно расщепить или переместить. Это… трудно описать.

— По-моему, у тебя отлично получилось, — сказала она. «Заставляй его говорить. Тяни время». — А ты можешь объяснить, почему кто-то нацелился на тебя… и, соответственно, на меня, из-за Кларенса?

Взволнованные пальцы зарылись в его волосы. — Джинни, я не могу изливать тебе душу только для того, чтобы потом отнять эти знания… это сделает меня еще более законченным ублюдком. — Я не буду знать, что ты ублюдок. Я вообще не буду тебя знать.

Мука исказила черты его лица. — Любовь моя.

Она прижала ладони к покрывалу и постаралась, чтобы её голос звучал спокойно и ни капли не умоляюще. — Просто поговори со мной. Совсем немного. Пожалуйста?

После недолгой видимой борьбы с самим собой он заговорил приглушенным тоном. — Кларенс, мой создатель, — Король Высшего Ордена. Он обладает наивысшей властью среди вампиров. Сегодняшний случай — далеко не первый, когда кто-то раскрыл мою связь с ним и попытался меня устранить. Хотя это первый раз, когда кто-то оказался уязвим из-за связи со мной. Мне так жаль, что я не предвидел этого. — Не извиняйся. Ты защитил меня.

Он фыркнул и снова принялся ходить по комнате. — Недостаточно быстро. Я мог бы всё еще быть внутри и беседовать с новичком, когда он явился в переулок. Он мог бы… — Но не сделал этого. — И уж точно не благодаря тебе. — Он выразительно выгнул бровь, глядя на неё. — Любительница выходить из машин.

Слабые улыбки промелькнули на их губах. — Ты расскажешь своему отцу… создателю об этом нападении? — Я стараюсь не иметь с ним дел, но он время от времени связывается со мной, когда ему удается засечь мое местоположение до того, как я двинусь дальше. — Он промелькнул мимо Джинни, остановившись у окна с пожарной лестницей. — Наши отношения сложны. Когда я был только «Заставлен замолчать» (Silenced), он намеревался сделать так, чтобы я пошел по его стопам. — Он хотел, чтобы ты возглавил Высший Орден? — Боже упаси. Он никогда не откажется от власти. Во всяком случае, добровольно, — сказал Джонас. — Ему нужен заместитель, который будет исполнять его волю. Я не был согласен с тем, как он управляет, позволяя «Заставлять замолчать» людей, а затем карая тех, кто не может обуздать навязанную им вампирскую природу. Это варварство. — Он прикусил изнутри щеку. — После очередной крупной ссоры я ушел. Кларенс много раз ясно давал понять, что хочет моего возвращения, чтобы я занял свое место в Ордене. Видишь ли, я его единственный потомок. Когда вампир достигает определенного возраста, его яд иссякает, и он больше не может «Заставить замолчать» человека. — Он безвкусно усмехнулся. — Скорее всего, он хочет моего возвращения ради клятвы верности, чтобы я никогда не смог оспорить его господство, а не потому, что испытывает ко мне какое-то мнимое родство. Но я никогда не вернусь. — Даже на ужин в честь Дня благодарения?

На лице Джонаса промелькнула едва заметная тень веселья, но тут же испарилась. — Держаться подальше от единственной семьи, которая у меня есть, — это легко по сравнению с тем, каково будет держать дистанцию с тобой. — Он провел ладонями по лицу. — Боже, любовь моя. Я не знаю, смогу ли я это вынести. — И не нужно узнавать, — прошептала она. — Мы можем быть осторожными… — Нет. Нет, Джинни, — резко и властно прикрикнул он, крепко зажмурив глаза. — Ты уже воочию убедилась, какую опасность я приношу в твою жизнь. Король нажил бесчисленное множество врагов, и из-за этого я являюсь мишенью. Я не сделаю мишенью и тебя.

Она с трудом сглотнула, чувствуя, как в коленях зарождается дрожь. — Тогда сделай это. Сотри себя из моей памяти. Чего ты ждешь?

В долю секунды он оказался прямо перед ней. Из его груди вырвался полный отчаяния стон, а в глазах начали вспыхивать зеленые искры. Пора. — Уже полночь, — выпалила Джинни.

Он вздрогнул, выглядя почти благодарным за то, что она его прервала. — Что? — Официально наступил мой день рождения.

Джонас опустился перед ней на колени, подался вперед и прижался лицом к её животу, крепко сжав в кулаках ткань её платья по бокам. — Прости меня. Прости меня.

Джинни, не колеблясь, запустила пальцы в его волосы, мягко поглаживая и массируя его затылок круговыми движениями. — Только если ты сделаешь мне подарок перед тем, как… перед тем, как сделаешь это.

Когда он поднял голову, в его взгляде читалась настороженность, но и страстное ожидание. — Чего бы ты хотела от меня, любовь моя? — Поцелуй, — выдохнула она, чувствуя, как кружится голова от их близости и той невероятной интенсивности, которую он излучал. — Всего один.

Воздух вокруг них мгновенно стал тяжелым, словно горячая грозовая туча. В чертах лица Джонаса промелькнуло что-то хищное, и в ответ на это её бедра невольно сжались. Приглушенный свет лампы окутал их туманным сиянием, и время словно замедлило свой ход. Она сидела на кровати, пока это прекрасное, вечное существо стояло на коленях между её дрожащими коленями, и само их положение разжигало огонь желания в её мыслях. Это настолько будоражило её, что соски затвердели под чашечками бюстгальтера, а платье, которое было на ней, вдруг показалось пластиковой пленкой, от которой требовалось немедленно избавиться.

— Всего один, — хрипло повторил Джонас. Она затаила дыхание, когда он приподнял подол её юбки, обнажив ноги до середины бедра. Его ладони легли на её колени и скользнули вверх по задравшейся ткани. Одного этого прикосновения хватило бы, чтобы её пульс взлетел до небес, но затем он приподнял её левую ногу и наклонился, целуя внутреннюю сторону бедра приоткрытыми губами. — Где ты хочешь свой поцелуй? Здесь? — Я-я имею в виду, это очень, очень приятно. Но, эм… — Что за слова? — Вообще-то я надеялась, что повыше.

Не отрывая обжигающих губ от её бедра, он одарил её порочной усмешкой. — О Господи, — поспешно добавила она, густо покраснев. — Нет. Я имела в виду мой рот.

Его язык скользнул наружу, очертив круг. — Чего бы я только не отдал за возможность сказать, что в следующий раз мы будем куда изобретательнее.

Её сердце пропустило удар. Что, если ей не удастся убедить его отказаться от идеи забрать её воспоминания? Осознание возможной неудачи обрушилось на неё с такой силой, что она откинулась назад на кровать, разрываясь между отчаянием и возбуждением. Однако вес Джонаса, под которым прогнулся матрас, снова увлек её к желанию. Особенно когда его лицо оказалось прямо над ней, а взгляд намертво приковал её губы.

— Она ничего из этого не вспомнит, — прошептал он самому себе, и его рот начал опускаться ниже. Ближе. Еще ближе. Заставляя её нервные окончания буквально плавиться. — Но ты-то будешь помнить, — едва слышно прошептала она.

Его дыхание смешалось с дыханием Джинни. — Да. Буду. Всегда, — хрипло отозвался он. — Этим поцелуем я добровольно обрекаю себя на пожизненные муки. С днем рождения, любовь моя.

То, что последовало за этим, разрушило любые её прежние представления о поцелуях. Прикосновение губ к губам не было просто чем-то, что красиво смотрится на экране телевизора или в кино. Важно было то, что происходило внутри.

Сначала он повернул голову, пробуя её на вкус с жадным, стонущим придыханием. Это длилось бесконечно: он впитывал этот первый вкус, а она растворялась в нем. С жадностью. Безоговорочно. Его твердое тело опустилось на неё сверху, и этот ощутимый напор заставил её ахнуть, когда язык Джонаса ворвался в её рот. О-о-о…

Их языки сплелись, словно несчастные влюбленные после долгой разлуки — требовательно, изголодавшись друг по другу. Джинни распахнула глаза и увидела то же самое пылающее изумление в глазах Джонаса, прежде чем его веки снова опустились вместе с её собственными; поцелуй полностью подчинил их себе, чувства требовали выхода, а голод вонзал свои когти всё глубже.

При следующем движении их языков Джинни невольно поджала колени, и Джонас с рычанием подался вперед, намертво переплетаясь с ней нижней частью тела. Прижимаясь. Натягиваясь как струна. Огромная разница в их силе была очевидной. Как было очевидно и то, что он отчаянно пытался держать себя в руках, из-за чего его тело крупно дрожало от напряжения.

К несчастью, тело Джинни, казалось, никак не могло перестать искушать эту нечеловеческую силу. Внутренняя сторона её бедер скользила вверх и вниз по его бедрам, всхлипы в горле сменялись вздохами, которые вырывались в его горячий, ищущий рот. Боже, его рот. Он был одновременно умелым и неистовым, словно Джонас прекрасно знал, что делает, но не мог справиться с лавиной нахлынувшей похоти. Да. Боже, это была похоть. Грандиозный потоп, для спасения от которого требовался ковчег.

Их руки сплелись над её головой, но Джонас тут же прижал её запястья к постели. Его бедра качнулись, и твердая плоть его возбуждения прижалась к самому началу её женского лона — и надавила. Прямо туда. Даже через ткань платья трение оказалось достаточным, чтобы она вскрикнула, и этот сорвавшийся звук что-то изменил в Джонасе.

Он еще сильнее углубил поцелуй, окончательно лишая её зачатков разума долгими, чувственными движениями жестких губ по мягким; из его мощной груди вырывались дикие хриплые стоны, а пальцы так крепко переплелись с пальцами Джинни над её головой, что она поняла: его сила воли на исходе.

Хорошо.

Еще.

Хорошо.

Только не останавливайся.

Жизнь была бы невозможна без этого. Раньше её и не было. Она просто существовала без этого чувственного плена его языка, без тяжести его тела. Всего этого ей не хватало. Всё это было для неё потеряно.

Джинни скрестила лодыжки на поясе его брюк и выгнула спину, восхищенно ахнув, когда он навалился сверху, удерживая её с еще большим напором. С еще большей настойчивостью. С ненасытностью. — Джинни, — густым, сорванным голосом произнес Джонас. — Я потерян.

— Нет. Ты нашелся. Останься со мной.

«Останься со мной». Эти слова эхом отозвались в её голове, словно крик в пещере. Перед её мысленным взором мелькнул образ. Джонас всё еще лежал на ней, но их окружение превратилось в движущийся туман. Разноцветные огни и пищащие звуки кружились где-то вдалеке, громкие и обрывочные, но она отмахнулась от них как от чего-то неважного. Ничто не имело значения, кроме этого мужчины и того, как сама его суть обещала не просто удовольствие, а его бесконечный источник.

Окружающая обстановка сменилась так же стремительно, как и появилась: они снова были в её спальне, и Джонас отпустил её прижатые запястья, чтобы расстегнуть пуговицы, идущие по переду платья. Когда она перехватила эту задачу, он пристально посмотрел ей в глаза и задрал подол наряда до самой талии. — Напомни мне, что я могу причинить тебе боль, если возьму тебя. Напомни мне, что существуют правила и последствия.

Влажная волна желания, настолько дикого, что у него не было названия, хлынула к ее лону. В ответ на его приказ она упрямо мотнула головой и рванула в стороны лиф платья, являя его взору полупрозрачное персиковое кружево бюстгальтера и грудь, вздымающуюся из чашечек.

Клыки Джонаса с щелчком удлинились, а его взгляд потемнел, став опасно-зеленым. — Нет, Джинни, — выдохнул он. — Нет, любовь моя. Нет. Не превращай свою красоту в моего врага. — Тебе не нужно вести эту битву в одиночку, — сказала она, пропуская пальцы сквозь его волосы и притягивая к себе для мягкого поцелуя. — Тебе вообще больше не нужно быть одному. Дай нам шанс. Я осознаю риск. И я принимаю его.

Крупная дрожь пробежала по телу Джонаса. Своего рода капитуляция. Его губы приоткрылись, обнажая зубы, и он медленно опустил голову к её груди, лаская губами вершину затвердевшего соска. Издав гортанный звук, он толкнулся бедрами, вбирая в себя тихий стон Джинни с той самой изумрудной лихорадочной интенсивностью. Он казался бессильным сделать хоть что-то, кроме как целовать её, и он целовал. Жестко. Дико. Они снова погрузились в голодный танец губ, словно и не прерывались ни на секунду, и темп стремительно нарастал, заставляя их тела прижиматься всё плотнее, а её ноги — еще крепче обхватывать его бедра.

Джонас отстранился на миг, чтобы дать ей вдохнуть, не сводя глаз с пульса и приближаясь к нему всё ближе и ближе, точно под гипнозом. Он коснулся этого трепетания жизни своими губами, а его ладони до синяков сжали её бедра, отчего волна трепета пробежала по телу Джинни до самых кончиков пальцев. Его сила воли была видна во всей красе, пока он благоговейно покрывал поцелуями её шею, но когда его язык скользнул наружу и облизал натянутое сухожилие по всей длине, Джинни оказалась не готова к такой вспышке лавинообразной похоти — и резко дернулась.

Его клык зацепил кожу, причинив Джинни мгновенную вспышку боли.

Джонас в ужасе отпрянул, его пылающий зеленый взгляд намертво приковало к её шее. Отражаясь в его глазах, она смотрела, как красная струйка бежит по её бледной коже, и не могла пошевелиться. Не могла вздохнуть. Что он сделает? Он столько раз предупреждал о трех правилах и о том, как легко их нарушить. Отношения ведут к испитию её крови, что потенциально ведет к смерти. Что, если он не сможет сдержаться? Неужели она зашла слишком далеко?

С рычанием чистого голода Джонас опустил голову и слизнул струйку крови с её шеи, вбирая её в рот и сглатывая так, словно это было изысканное вино. Практически в то же мгновение его тело рухнуло на неё сверху. Он успел перехватить себя подрагивающими руками прямо перед тем, как раздавить её.

Из его груди вырвалось приглушенное, сорванное имя Джинни. Что это был за звук? Между ними возникла глухая пульсация, и поначалу она подумала, что это бешено стучит её собственное сердце, но нет… нет, этот стук исходил от Джонаса.

Удерживая равновесие на одной руке, другой он яростно разрывал левую сторону своей груди. Неужели его сердце билось?

— Пара, — выдохнул он, и его клыки удлинились еще на долю дюйма. — Пара.

Прежде чем она успела что-либо ответить, Джонас буквально слетел с кровати и оказался на ногах. На какое-то тяжелое мгновение его кулаки сжались по бокам, словно он взвешивал возможность броситься на неё, прижать её, но уже через секунду он вместо этого выбросился в окно, оставив её одну — тяжело дышащую на кровати.

Пара?

Джинни была настолько сбита с толку всем произошедшим, что ей потребовался почти час сидения на месте и прокручивания этой сцены в голове, прежде чем до неё дошло… воспоминания по-прежнему были при ней.