Он приехал двадцатого, как обещал.

Элара была в оранжерее, когда услышала звук кареты у ворот. Не побежала — продолжала работать ещё несколько минут, пересаживала молодые ростки зверобоя в отдельные горшки, аккуратно, по одному. Руки делали привычное. Голова была тихой — той тишиной, которую она выстраивала пять дней намеренно, как выстраивают стену. Не из злости. Из необходимости.

Потом сняла перчатки. Вытерла руки. Вышла. Он стоял на крыльце — в дорожном, со снегом на сапогах, разговаривал с Корасом. Обернулся, когда она вышла.

Смотрел на неё.

Она смотрела на него.

Несколько секунд — просто так, молча, как смотрят, когда не знают ещё, каким будет этот разговор.

— Приехал, — сказала она.

— Приехал, — сказал он.

— С дороги устал, наверное. Корас поможет, всё приготовили.

Она повернулась и пошла обратно в оранжерею.

За спиной — тишина. Потом его шаги — но не за ней. В дом.

Ужин был тихим.

Корас подал, что было, — хорошо подал, постарался. Они сидели за столом, ели. Он говорил — про дорогу, про столицу, про Тая, который передавал какое-то приветствие. Она отвечала — коротко, по существу. Не грубила. Просто — коротко.

Он попробовал иначе.

— Ферма поднялась хорошо, — сказал он. — Я посмотрел по дороге от ворот. Быстро строят.

— Хорошие мастера, — сказала она.

— Ты сама выбрала?

— Да.

— И конструкцию тоже сама?

— С Корасом. Он знает местный материал.

Пауза.

— Оранжерея, — сказал он. — Я слышал — ты восстановила.

— Частично. Ещё работы на месяц.

— Что выращиваешь?

— Лечебные травы. Мята, мелисса, тысячелистник. К весне добавлю ещё.

— Для мастерской?

— Для мастерской и для продажи. Зимой свежие травы в цене.

Он слушал — внимательно, как умел. И пристально наблюдал, пытался зацепиться за какую-нибудь эмоцию, но не находил. Она это видела краем взгляда и не позволяла себе смягчаться. Видела, что он не мог решиться на разговор и не хотела помогать.

После ужина он встал — подошёл к ней, пока она складывала бумаги на краю стола. Встал близко, как вставал всегда. Положил руку на её плечо.

Она отступила на шаг. Негромко, без слов. Просто — вышла из-под руки.

Пауза.

— Элара, — сказал он.

— Нет. Теперь я устала, — сказала она. — Спокойной ночи.

Ушла.

На следующий день он попробовал дотянуться до неё через дела.

Пришёл на ферму — она была там с мастером, обсуждали кровлю. Встал рядом, слушал. Спросил что-то по существу — про угол наклона, про снеговую нагрузку. Она ответила. Они говорили с мастером втроём, и это было нормально, почти как раньше.

Потом мастер ушёл. Они остались вдвоём у недостроенной стены.

— Ты хорошо всё рассчитала, — сказал он.

— Я методична.

— Я знаю. — Пауза. — Элара…

— Не сейчас, — сказала она. — Здесь не место.

Вечером она задержалась в травяной мастерской — дольше, чем надо было, дольше, чем обычно. Сата и Ормэ ушли засветло, она осталась одна, перебирала сухой зверобой, связывала в пучки. Монотонная работа. Голова молчала.

Он пришёл и туда.

Постоял в дверях, посмотрел.

— Я жду тебя к ужину, — сказал он.

— Поешь без меня. Я буду ещё здесь.

— Сколько?

— Не знаю.

— Элара.

Она подняла взгляд. Смотрела на него — в дверях, в полутьме мастерской, в свете одного фонаря. Лицо у него было серьёзным. Устало немного — дорога или что-то другое.

— Я слышу тебя, — сказала она. — Я не глухая. Просто не готова.

— Когда будешь готова?

— Не знаю.

Он молчал секунду. Потом:

— Я буду в библиотеке. Когда захочешь — приходи.

Ушёл.

Она смотрела на дверь ещё долго после того, как он ушёл.

Потом вернулась к зверобою. Опять решение за ней. И снова он подождет, как умеет, как планировал и рассказывал своей любовнице.

Она пришла в библиотеку в девять вечера. Решилась.

Он сидел там, как сказал — с книгой, которую, кажется, не читал. Поднял взгляд, когда она вошла. Ничего не сказал.

Она села в кресло напротив. Сложила руки на коленях.

— Говори, — сказала она.

Он отложил книгу.

Смотрел на неё — долго, с тем выражением, которое она не могла до конца читать. Потом заговорил — ровно, без предисловий:

— Камилла — моя любовница. Была. Давно, несколько лет. Я не планировал это заканчивать, когда ехал к твоему отцу. Брак был обязательством, которое не касалось того, что было у меня в столице. Я так думал.

Элара слушала. Руки на коленях — спокойные, неподвижные.

— Письма, которые она тебе показала, — настоящие, — продолжал он. — Я написал их. То, что в них написано — я так думал тогда. За три дня до свадьбы, когда злился. — Пауза. — Это не оправдание. Я думал так — значит, думал.

— Обуздать её будет интересно, — сказала Элара тихо.

Он не отвёл взгляд.

— Да, — сказал он. — Именно это. И это правда.

Тишина.

— Продолжай, — сказала она.

— В столицу меня вызвал Тай — это правда. Но не только Тай. Я знал, что Камилла ждёт объяснений. Когда я приехал сюда и… — он остановился, — и когда всё изменилось — я не знал, как это объяснить ей. Я откладывал.

— Ты писал ей, что скоро увидитесь, — сказала Элара.

— Да.

— Уже после охотничьего дома. После нашей близости.

— Да.

Она смотрела на него.

— Тай узнал, — сказал Кейран. — У него свои источники в столице, ты понимаешь. Он узнал, что Камилла говорит о тебе — в обществе, на приёмах. Говорит, что бедняжке надо узнать правду, что она хочет поехать объяснить тебе положение дел. Тай написал мне сразу. Я пытался перехватить её — ехал к ней, требовал вернуть письма. — Пауза. — Она отказала. Сказала, что вернёт письма, если я продолжу отношения. Я отказал. Тогда она уехала.

— Сюда.

— Да. Я не успел тебя предупредить. — Он смотрел на неё прямо. — Это моя вина. Полностью.

Элара молчала.

Думала: он говорит правду. Она слышала это — та часть её, которая умела различать. Говорит правду и не пытается сделать её красивее, чем она есть.

Думала: но правда уродлива.

— Кейран, — сказала она. — Когда… когда ты принимал решение жениться, главной причиной выбрать меня была месть. За то, что тебе впервые отказали, за пощёчину.

— Да.

— А Камилла ждала тебя в столице и ты писал ей письма. Обо мне, о своем выборе и причинах.

— Да.

— И ты думал, что одно другому не мешает.

— Да.

— Потому что я была — задача, — сказала она. — А она была — жизнь. То, что ты выбрал. То, что тебе нравится.

Он молчал.

— Я права? — спросила она.

— Тогда — да, — сказал он. — Тогда я думал именно так.

— А сейчас?

Долгое молчание.

— Сейчас — нет, — сказал он. — Сейчас я не знаю, как объяснить то, что изменилось. Я не умею говорить про такие вещи — ты это знаешь. — Пауза. — Но то, что было здесь. Между нами. Это не было игрой, это было настоящим. По крайней мере — с моей стороны.

— И ты хочешь, чтобы я тебе верила.

— Да.

— После писем.

— Да.

— После Камиллы.

— Да.

Элара смотрела на него долго — на его лицо, серьёзное, открытое, без маски. Думала: я умею читать людей. Вот он. Читай.

Она читала. И видела — он говорил правду. Что изменилось — правда. Что не знает, как объяснить — правда. Что стыдится писем — правда.

И при этом — письма были. И скоро увидимся— было. И Камилла знала этот дом, это кресло у камина. И Камилла приезжала, когда Элара уже жила здесь, а он не сказал обо всём даже тогда.

— Я не знаю, — сказала Элара наконец.

— Чего не знаешь?

— Как верить тебе, — сказала она просто. — Я слышу тебя и хочу верить. — Она посмотрела на свои руки. — Но я уже один раз хотела и поверила. В карете, потом у яблони в саду отца, потом после грозы. И ты был настоящим — и при этом писал ей письма и тоже был настоящим. — Она подняла взгляд. — Как мне верить?

Он молчал.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Я не могу тебе доказать. Могу только — быть здесь. И не делать того, что делал.

— Ты уже не пишешь ей?

— Нет.

— С тех пор, как?

— После грозы, после нашей первой ночи, — сказал он. — В ту ночь — я понял, что всё стало другим. Но я не сказал ей сразу. Это была трусость. Я откладывал. — Пауза. — В столице я сказал.

— Она приняла?

— Нет, — сказал он. — Поэтому и приехала сюда.

Элара смотрела на огонь в камине.

Думала: он сказал ей. После грозы — решил, а сказать пришёл только в столице. Долго откладывал. Трусость, как он сам назвал. Или нерешительность. Или что-то ещё.

Думала: я хочу ему верить.

Думала: это само по себе — опасность. Потому что хотеть верить — значит уже склоняться. А когда склоняешься — труднее видеть прямо.

— Мне нужно время, — сказала она.

— Сколько?

— Не знаю.

Он кивнул.

— Хорошо, — сказал он.

— Кейран, — сказала она.

— Да?

— Ты останешься здесь? В усадьбе?

— Да, — сказал он. — Если ты не против.

Она думала секунду.

— Я не против, — сказала она.

Встала. Пошла к двери.

У порога остановилась.

— Письма ты написал, — сказала она, не оборачиваясь. — Это было. Я не забуду. Но ты сказал мне правду сейчас — всю, не выбирая удобные куски. — Пауза. — Я это тоже слышу.

Она вышла.