Ночью она не спала.

Лежала в темноте и думала — но не методично, не по полочкам, как привыкла. Мысли не складывались в систему. Они шли волнами — одна за другой, каждая острее предыдущей.

Обуздать её будет интересно.

Она думала: я строила это. Мельница, ферма, дорога, маслобойка, травяная мастерская. Три месяца она строила — и думала, что строит для себя, для людей вокруг, для этой земли, которую полюбила. А он смотрел на это и думал: смотри, как старается. Посмотрим, насколько долго.

Она считает себя свободной.

Она думала: я была свободной. До него. У озера — свободной, в лесу — свободной, здесь в первые недели — свободной. А потом позволила. Позволила его теплу, его магии, его голосу в коридоре стать частью того, что называла своим.

Ты знаешь, что я умею ждать.

Это была самая острая строчка. Потому что она видела это — его умение ждать. Думала, что это уважение. Что он ждёт, потому что понимает: торопить нельзя, она сама должна прийти. А он ждал — как ждут, когда знают, что время работает на тебя.

И она пришла. Сама. Добровольно.

Он не лгал. В этом была особая жестокость — он не лгал. Он говорил правду в карете: частично месть. Он говорил правду на крыльце у межевого камня: не знаю. Он говорил правду в охотничьем доме у огня: месть закончилась.

Но между этими правдами — письма. Написанные. Отправленные. Скоро увидимся— уже в столице, уже после охотничьего дома, уже после первой ночи, после всех вспышек страсти где угодно и когда угодно.

Она лежала и чувствовала, как что-то в ней — что-то, что выстраивалось медленно, осторожно, с трудом — трескается. Не ломается — трескается. Тонко, по всей поверхности, как лёд на реке, когда температура идёт вниз.

Магия отозвалась — без её просьбы, сама.

Вода под полом — она всегда чувствовала её, старые трубы в каменном доме — потекла быстрее. Комнатные растения на подоконнике качнулись, хотя окна были закрыты.

Она взяла себя в руки.

Магия — это эмоции, писали во всех книгах. Маг, потерявший контроль над эмоциями, теряет контроль над стихией. Она это знала. Дышала ровно. Считала — медленно, до десяти, обратно. Вода успокоилась.

Элара встала.

Оделась в темноте. Вышла из комнаты.

В доме была глубокая ночная тишина — та, которая бывает после полуночи, когда даже дом перестаёт скрипеть и просто дышит. Она шла по коридору, не зажигая света — знала этот дом наизусть уже, каждую половицу, каждый поворот.

Пришла в оранжерею.

Здесь было теплее, чем в доме — стеклянные стены держали тепло от угольной печки. Пахло землёй и мятой и молодыми ростками. Она опустилась на колени у длинного ящика с посевами, прижала ладони к земле.

Магия пришла сразу — здесь она всегда приходила сразу, земля знала её.

Она не просила ничего. Просто чувствовала — корни под ладонями, тёплые, живые, тянущиеся вниз. Растения не думали и не обманывали. Они просто были — росли, тянулись к свету, делали то, что умели.

Она сидела так долго.

Думала — уже тише, уже медленнее.

Думала: что я знаю точно?

Письмо написано его рукой. Камилла читала его вслух — умно, потому что услышанное врезается острее прочитанного, и теперь она не знает наверняка, что было в том письме полностью, какой был контекст, когда именно оно написано.

Думала: скоро увидимсяв письме Камилле. Это — уже сейчас. Это не три месяца назад.

Думала: вина на его лице, когда уезжал.

Думала: он знал, что едет к ней тоже. Или что она приедет сюда. Поэтому вина.

Думала — и это было самой тихой и самой острой мыслью: я ждала его. Каждое утро — его шаги. Письмо перечитала три раза. Как ты— три слова, и я держалась за них. Я привязалась — к человеку, который писал другой женщинеобуздать её будет интересно.

Это и было тем, чего он хотел.

Она привязалась. Тело хотело его рядом — и это тоже было частью плана, наверное, потому что привязанность через тело — самая глубокая и самая слепая.

Он отомстил.

Пощёчина у озера — оскорбление, которое он получил обратно сполна. Он получил её веру, её тело, еёесли хотите — приходите, её три месяца труда, которые она вложила в его дом с любовью, думая, что это её дом.

Слёзы пришли без предупреждения — она не плакала, не умела особенно, не любила, — но сейчас они пришли и она не стала останавливать. Сидела на коленях в оранжерее, ладони в земле, и плакала тихо, без звука, в темноте, где никто не видел.

Магия отозвалась снова — мята в ящике потянулась к её рукам, осторожно, как тянется к теплу. Маленькие ростки прикоснулись к её пальцам — не могли помочь, но тянулись.

Она сидела долго.

Потом перестала плакать — так же внезапно, как начала. Вытерла лицо рукой. Посмотрела на ростки мяты у своих пальцев.

Встала.

Утром она написала ему.

Коротко. Ровно. Без лишнего:

Кейран. Была гостья — твоя знакомая Камилла Рейс. Ферма стоит. Травяная мастерская работает. Тоше здоров.

Перечитала.

Добавила последнюю строчку — потому что это было честно и потому что она не умела не быть честной, это было в ней прочнее обиды:

Жду тебя.

Запечатала. Отдала.

Потом пошла в оранжерею — работать. Земля ждала. Ростки ждали. Это было её, настоящее, никуда не девшееся.

Он ответил через два дня.

Письмо было длиннее всех предыдущих.

Элара. Я знаю, что она приехала. Мне написал Корас — сразу, в тот же день. Я должен был предупредить тебя сам. Не предупредил — это моя вина, и я не буду объяснять, почему, потому что объяснения сейчас не то, что нужно.

Камилла говорила тебе правду — частично. Разница есть, и она важна. Всё изменилось. Когда вернусь — скажу всё. Прошу об одном: подожди. Не суди по тому, что сказала она, пока не услышала меня.

Возвращаюсь к двадцатому.

Она читала письмо у окна оранжереи — снаружи шёл снег, мягкий, декабрьский, и в стеклах оранжереи он отражался как-то особенно — тихо, многократно.

Камилла говорила правду — частично.

Значит — была правда. Письмо было настоящим. Что-то там было — что именно, она не знала, но что-то. Камилла приехала с целью. Цель была — чтобы Элара ушла или по крайней мере усомнилась. Человек с такой целью выбирает слова тщательно.

Но письмо было его почерком. Искоро увидимсяон написал сам.

Она вышла в оранжерею, встала у ящика с мятой. Опустила ладони на землю.

Магия пришла — тихая, живая, знакомая. Земля знала её руки уже хорошо.

Она думала: он вернётся к двадцатому. Остается пять дней. Она будет работать эти пять дней — ферма, мастерская, счета. Будет ездить верхом утром с Тоше. Будет жить так, как жила до него, — потому что умела.

А когда вернётся — поговорит. Услышит. И решит.

Не сейчас. Не в темноте оранжереи с солёными щеками. Потом — при свете, глядя ему в глаза, слушая то, что он скажет.

Она умела читать людей. Проверит — умеет ли.

Ростки мяты тянулись к её рукам — тихо, терпеливо, как тянется всё живое туда, где тепло.

Снаружи шёл снег. До двадцатого — пять дней.