Следующие дни были странными.

Они жили рядом — в одном доме, ели за одним столом, иногда гуляли в одном саду или на одной тропинке в лесу. Он не давил, не торопил — был рядом так, как бывает человек, который ждёт и знает, что торопить нельзя. Она принимала это — как принимают что-то, с чем не знаешь что делать, и поэтому просто несёшь.

Иногда он касался её — случайно, мимолётно. Рука к руке, когда передавал что-то за столом. Плечо к плечу в дверях, когда они оба не рассчитали. Один раз — убрал прядь с её лица, как делал всегда, машинально.

Она не уворачивалась больше.

Не тянулась — но и не уворачивалась. Просто была. Чувствовала его тепло и думала: вот оно. Вот то, что мне нравится. Вот то, без чего мне по утрам неправильная тишина.

И думала следом: а письма были. Обуздать её будет интересно. Его почерк.

Эти две мысли жили в ней одновременно и не уходили ни одна.

Однажды он пришёл в оранжерею.

Она пересаживала мелиссу — терпеливая работа, корни у мелиссы нежные, не любят резких движений. Он встал рядом, смотрел.

— Можно помочь?

— Нет, — сказала она. — Руки у тебя горячие, она не любит.

— Магия мешает?

— Огонь и нежные корни — не лучшее сочетание.

Он сел на низкий стул у стены — просто сел, не ушёл. Смотрел, как она работает. Молчал.

Это было труднее всего — его молчание рядом. Оно было живым, его молчание. Она чувствовала его так же, как чувствует магия воды — присутствие, тепло, движение.

— Расскажи мне про мелиссу, — сказал он.

— Зачем?

— Хочу знать.

Она пересадила один росток. Взяла следующий.

— Мелисса успокаивает, — сказала она. — Снижает тревогу. Хорошо для сна. В большом количестве — снижает давление, что полезно пожилым. В маленьком — просто хороший чай.

— Ты изучила всё это сама?

— В библиотеке отца были книги по травам. Потом — практика.

— Ты любишь учиться, — сказал он.

— Люблю знать, — поправила она. — Это немного другое.

Пауза.

— Да, — сказал он. — Другое.

Она пересаживала ростки, он сидел рядом и молчал, и это было — хорошо. Почти как раньше. Именно это было опасно.

Она чувствовала, как что-то в ней размягчается — медленно, помимо воли, как размягчается земля под весенним солнцем. Она не хотела этого. Не сейчас — не пока не знала наверняка.

Но тело не спрашивало.

Тело помнило его тепло. Тело хотело к нему — просто, без сложностей, без писем и Камилл и без вот этогообуздать её будет интересно. Просто — его руки и его голос и его магию, которая грела как солнце изнутри.

Она пересадила последний росток.

— Всё, — сказала она. — На сегодня.

Встала. Он встал тоже.

И они стояли рядом в оранжерее, между горшками с мелиссой и мятой, в тёплом стеклянном пространстве, где пахло землёй и травами, — и он смотрел на неё, и она смотрела на него.

Он не двинулся. Ждал.

Она сделала шаг — и сразу же остановила себя.

— Мне нужно идти, — сказала она.

Вышла. Он не остановил.

Ночью она не спала.

Лежала и думала — и это было уже знакомо, эта ночная работа мыслей, которая не отпускала. Только сейчас мысли шли иначе, чем раньше.

Она думала: я не могу ему верить. Это честно — я не могу. Письма написаны. Камилла была здесь — в этом доме, в этом кресле. Она знала его так, как знают человека, который выбрал тебя.

Думала: и при этом я хочу к нему. Это тоже честно. Я иду в оранжерею и делаю шаг и останавливаю себя — и это стоит мне усилий. Тело помнит. Тело не прощает умом.

Думала: что это значит?

Это значит, что она в ловушке другого рода. Не той, в которой думала, что была, — не чужой, не его. Своей собственной. Она хочет его и не доверяет ему, и не может выбрать что-то одно. Она встала и пошла к окну.

Снег лежал на саду — ровный, белый, тихий. Яблони стояли голые, тёмные. Она смотрела на них — на те, которые лечила своими руками осенью, которые знала теперь каждую. Её яблони.

Она думала: если я останусь — я буду жить вот так. С этим вопросом, который не закрывается. С его теплом рядом и этими письмами в памяти. С желанием, которое есть, и недоверием, которое тоже есть. Это — жизнь, которую я выберу?

Думала: если уйду — я уйду от своего. От мельницы, от фермы, от этих яблонь. От Кораса с его бровью и Саты с её аккуратными руками и Рема в Малых Яснях. От оранжереи, которую я восстановила. От этой реки, которая не замерзает зимой.

Думала: можно ли уйти — и оставить своё своим?

Наверное — нет. Юридически это его усадьба. Уйти — значит уйти от всего.

Думала: тогда что? Куда?

Не знала.

Но что-то в ней — тихое, твёрдое, то, что было в ней ещё до этого мира, ещё до Кейрана, ещё до всего — говорило: ты не можешь жить в неопределённости вечно. Ты или принимаешь — по-настоящему, с рисками, — или уходишь. Посередине — не жизнь. Посередине — то, что она ненавидела с первого дня: жизнь рядом с жизнью, не внутри неё.

Она стояла у окна долго. Потом пошла к шкафу. Открыла.

Внутри — её вещи. Несколько платьев, рубашки, шерстяной плащ, который она нашла в кладовой и присвоила. Книги на нижней полке. Блокноты. Она смотрела на это всё.

Думала про Тоше в конюшне. Он её — её конь, привезённый из отцовского дома. Он поедет с ней куда угодно, это она знала. Думала про сумку — дорожную, которая стояла в углу. Думала: если уйти — то куда?

Столица. Там Марин с её травяной лавкой — Элара помнила её по рассказам, никогда не была, но знала адрес из деловых бумаг. Пожилая женщина, умная, с конюшней при лавке. Там можно было остановиться — на время. Найти работу — она умела работать с травами, умела вести хозяйство.

Она умела справляться. Это она знала про себя твёрдо. Закрыла шкаф.

Вернулась к кровати. Легла.

Но не спала ещё долго — смотрела в темноту. Слушала дом. Где-то в его части дома было тихо — он спал, или тоже не спал, она не знала.

Думала: я ещё не решила. Это правда. Я не решила. Но собралась.

За окном снег шёл снова — тихий, декабрьский, терпеливый.

Она закрыла глаза. Но не спалось. Где-то там был он. И она решила, что если прощаться, то взяв своё в последний раз.

Она встала, накинула на себя пеньюар и вышла из комнаты. Тихо, на носочках прошла к его двери. Не стучалась, не позволила себе остановиться и передумать, открыла дверь и вошла.

Он лежал на кровати. Не спал и сразу повернулся к ней, вскочил, когда она вошла. Он был раздет, совсем раздет. Его сильное тело - то, по чему она очень скучала всё это время.

— Это ничего не значит, — сказала она, снимая с плеч пеньюар и сорочку, одежда бесшумно опустилась на пол. — Запомни. Это ничего не значит. — Повторила она, шагая к нему, встала совсем рядом, подняла лицо и посмотрела в глаза.

— Это значит многое. Для меня это значит многое, Элара. — Тихо сказал он, поднял руку и коснулся ее груди. Легко, едва заметно. Провел пальцем вокруг соска, затем вокруг второго. Наклонился и поцеловал жадно, присваивая своё, как умел только он.

У нее закружилась голова от эмоций и ощущений, которые появились от его первых касаний, от поцелуя, от того, что она так долго ждала.

Он подхватил жену на руки, донес до кровати и положил прямо в центр, наклонвшись над ней.

— Я скучал по твоему телу, твоим поцелуям, твоей нежности, по тебе. Моя Элара, — прошептал он, целуя ее снова с уверенностью, глубоко, сначала легко лаская языком ее язык, вызывая ее ответ, а затем с давлением начал ритмично входить в ее рот, беря своё. Его рука опустилась на ее тайное место и начала нежно проводить круги, пока не касаясь самых чуствительных точек. Затем его палец нашел вход и стал ласкать его, не принуждая открыться, но заставляя желать этого. Она стонала, не сдерживала себя, ее руки сами сжали простыни и потянули на себя, темно-рыжие волосы разметались по подушкам. Когда он слегка отстранился, она автоматически потянулась за ним, приподнялась, посмотрела ему в глаза затуманенным страстью взглядом, а затем опустила руку на его член и притянула к себе, показывая дорогу в свое лоно. Решает она, снова, он дает ей такое право. Но вот когда она решила, власть возвращается к нему.

Он легким скользящим движением подтянулся поближе, практически лег на нее и резко наполнил ее тело, вырывая у девушки протяжный стон. Кейран сходу взял высокий темп, довольно рыча и прикусывая её плечо и целуя грудь. Задыхаясь, она стонала всё громче, снова между ними не было границ. Хотя бы тут, в постели, не было границ. Он еще больше ускорил темп, схватил ее за волосы и потянул голову назад, открыл ее шею и припал жгучим поцелуем. Ее грудь терлась о него и это ускорило приближение разрядки от его движений внутри её лона. Элара взорвалась первой, Кейран сделал еще несколько фрикций и тоже получил разрядку, двинувшись внутри нее медленно еще пару раз.

Затем он отстранился, лег рядом с ней, но крепко обнял. Оба молчали и восстанавливали дыхание, он уткнулся лицом в ее шею и замер.

— Останься сегодня со мной, Элара, - попросил он.

Она молча закрыла глаза. Постепенно тишина стала успокаивающей, он заснул и полностью расслабился, но его горячая рука лежала на её животе.

Элара тихо встала, накинула сорочку и пеньюар и вышла из комнаты, тихо заперев дверь. Она хотела вернуть себе контроль над своей жизнь, а это можно сделать только на своей территории.