Две недели без него прошли иначе, чем она ожидала.

Она ожидала — если честно с собой — что будет легче. Что вернётся то спокойное одиночество, которое было в первые недели в усадьбе, когда она строила свой ритм, свой день, своё пространство. Когда усадьба была её и только её, и это было хорошо — просторно, свободно, без необходимости думать о ком-то ещё.

Не вернулось.

Дом был тот же — те же комнаты, те же коридоры, тот же сад за окном. Но что-то в нём изменилось, и изменение это было не в стенах, а в ней. Она ходила по кабинету и замечала его вещи — книгу, которую он оставил открытой и не закрыл, перо у чернильницы, шарф на вешалке у двери. Маленькие следы присутствия, которые говорили: здесь был человек. Этот человек уехал.

По утрам она просыпалась и несколько секунд лежала — слушала дом.

Его шагов не было.

Это было первое, что она слышала каждое утро. Отсутствие.

Она злилась на себя за это — тихой внутренней злостью человека, который не любит зависеть и обнаружил зависимость там, где не планировал. Вставала. Шла в конюшню. Седлала Тоше.

Жизнь в усадьбе между тем не стояла.

Ферму подняли до третьего венца — мастера работали быстро, Элара приходила каждый день и однажды обнаружила, что один угол заложили с отклонением на два пальца. Это было немного и одновременно всё — через десять лет такое отклонение дало бы перекос. Она попросила разобрать и переложить. Мастера смотрели на неё с тем выражением, которое означало — мы не привыкли, чтобы хозяйка это замечала. Переложили.

В декабре она решила проблему с зимним кормом для будущего скота — ещё до того, как скот появился. Выяснила у старосты Рема, у кого в округе есть излишки сена, договорилась о цене, организовала доставку. Корас смотрел на растущие запасы в амбаре и молчал с видом человека, который привык к сюрпризам.

Кроме того, она наладила торговлю травяными сборами — местный лес давал хорошее разнотравье, она знала его своей магией насквозь. Марин, хозяйка травяной лавки в ближнем городе, брала всё охотно и сразу. Элара обучила двух деревенских женщин — Сату и Ормэ — правильной сушке и сортировке, и теперь небольшая мастерская при деревне работала трижды в неделю.

Магия помогала — она чувствовала растения на корню, знала, где лечебные концентрируются плотнее, в каком месяце собирать конкретный корень, где вода под землёй даёт нужную влажность. Её магия воды и растений в этом лесу работала чисто, без сбоев — земля знала её уже хорошо.

По вечерам она сидела у окна с блокнотом и считала.

Доходы росли. Это было хорошо. Это было её — сделанное руками, выстроенное головой.

Но дом был тихим.

И по утрам — отсутствие его шагов.

На одиннадцатый день после его отъезда она работала в оранжерее.

Небольшая оранжерея при усадьбе пустовала давно — стёкла целые, но земля истощённая, растений почти нет. Она решила восстановить. Зимой в оранжерее можно было растить лечебные травы круглогодично — это давало и доход, и запас для нужд усадьбы.

Она стояла на коленях, руки в земле, магия шла тихим фоном — она чувствовала, как почва отзывается на прогрев, как первые корешки посаженной мяты тянутся вниз. Работа, которая требовала сосредоточенности и давала взамен тишину в голове.

Именно в эту тишину и ворвался голос слуги:

— Госпожа, к воротам карета.

Она подняла взгляд.

— Чья?

— Не знаю, госпожа. Герба не разобрал. Но кучер говорит — к графу.

— Графа нет. Скажи.

— Уже сказал. Гостья говорит, что знает. Просит принять.

Элара вытерла руки о тряпку, встала. Что-то в ней — то предчувствие, которое она научилась слушать за два года жизни в этом мире — сказало тихо: выйди сама.

Она вышла.

Карета стояла у ворот — дорожная, тёмная, без герба на дверце, что само по себе говорило кое-что. Лошади хорошие, ухоженные, явно не почтовые.

Женщина уже вышла.

Высокая, тёмноволосая, в дорогой шубе с серебряной отделкой. Бледная — той намеренной бледностью, которую поддерживают усилием. Тёмные глаза, правильные черты, та красота, которую делают оружием и носят именно так — как носят оружие.

Элара смотрела на неё.

Магия воды отозвалась — тихо, фоном, как отзывается, когда рядом что-то, требующее внимания. Вода чувствовала людей — их намерения, их напряжение. Эта женщина была напряжена, хотя лицо её этого не показывало.

— Госпожа Астерн, — сказала женщина. Не вопрос — утверждение. — Вы, наверное, меня не знаете. Я Камилла Рейс.

— Нет, — сказала Элара. — Не знаю.

— Я так и думала, — сказала Камилла с улыбкой, в которой было что-то тщательно выверенное. — Кейран не рассказывал вам обо мне. Это характерно для него, увы.

Корас вышел на крыльцо — встал молча, чуть сзади. Элара почувствовала его присутствие и то, как он стоит — напряжённо, по-другому, чем стоит при незнакомых гостях. Он знал эту женщину.

— Прошу в дом, — сказала Элара ровно.

В гостиной было тепло — камин она велела топить хорошо после первых сильных морозов. Камилла вошла без той неловкости, которая бывает в чужом доме, — огляделась коротко, прошла к креслу у огня, села. Не спросив.

Так садятся в местах, которые знают.

Элара заметила. Подала знак слуге — чай. Сама осталась стоять у окна. Так было лучше — стоя она видела гостью целиком, и дверь видела, и сад за окном.

— Вы бывали здесь раньше, — сказала Элара. Не вопрос.

— Да, — сказала Камилла. — Несколько раз. Последний раз — весной. Ещё до того, как Кейран поехал к вашему отцу. — Она сняла перчатки, положила на колени. — Здесь мало что изменилось. Разве что в саду порядок появился. Это ваша работа?

— Моя.

— Хорошо, — сказала Камилла. — Вы трудолюбивая. Вам это идёт.

В словетрудолюбиваябыло что-то, что ставилось как комплимент, а звучало иначе.

Принесли чай. Камилла взяла чашку — уверенно, как берут в знакомом доме. Слуга — молодой, новый — покосился на неё с узнаванием, которое она, видимо, не замечала или делала вид.

— Почему вы здесь? — спросила Элара.

— Хотела познакомиться, — сказала Камилла. — С женой Кейрана. Мне было любопытно, какая вы.

— Только любопытство?

Камилла посмотрела на неё — с той прямотой, которая бывает, когда человек решает прекратить предисловия.

— Нет, — сказала она. — Не только. — Пауза. — Я приехала, потому что знаю, что Кейрана нет. Он написал мне, когда поехал в столицу, что скоро увидимся. — Она поставила чашку. — И я решила, что прежде чем мы снова увидимся — должна поговорить с вами.

Элара смотрела на неё. Магия воды шла тихо, ровно — она чувствовала, что женщина говорит правду. Это было хуже, чем если бы лгала.

— Он написал вам, что скоро увидитесь, — повторила Элара медленно.

— Да. — Камилла не отвела взгляд. — Мы с Кейраном близки. Очень близки и очень долго. Он женился на вас — это его обязательство, это был договор с вашим отцом, я понимаю. Но между нами ничего не закончилось. — Пауза, точно рассчитанная. — Он не прекращал писать мне. И приезжать — до свадьбы. И после.

— После, — сказала Элара.

— Сразу после, — подтвердила Камилла. — В тот раз, когда был в столице по делам — в первый, ещё осенью. Мы виделись. Часто виделись. — Она открыла сумочку. — Я привезла его письма. Хочу, чтобы вы их увидели.

— Зачем вам это? — спросила Элара. Голос у неё был ровным. Она следила за ним тщательно. Это единственный способ удерживать себя в реальности.

— Потому что, — сказала Камилла, — я хочу, чтобы всё было честно. Вы его официальная жена. Вы имеете право знать, с кем живёте. — Пауза. — И потому что я хочу, чтобы вы поняли: то, что между вами — не то, чем кажется вам. Он рассказывал мне о вас. Подробно. Между нами настоящее, а между вами официальное.

— Что именно рассказывал?

Камилла достала письма — несколько, перевязанных розовой лентой. Положила на стол. Элара смотрела на них.

На конвертах его почерк. Она знала его — видела в бумагах, в записках. Твёрдый, с наклоном вправо.

— Возьмите, — сказала Камилла мягко.

— Нет, — сказала Элара.

— Почему?

— Потому что я не возьму его письма другому человеку и из чужих рук.

Камилла смотрела на неё секунду. Потом взяла одно письмо, развязала ленту.

— Тогда я прочитаю вам, — сказала она. — Кое-что. Немного.

— Не нужно…

Но Камилла уже читала — негромко, чётко, с той интонацией человека, который знает, что слова попадут точно:

— Она совершенно дикая, Милла. Ездит в крестьянском, говорит что думает, ударила меня при первой встрече — я тебе писал. Отец настоял на этом браке, я согласился. Думаю, что обуздать её будет интересно. Она считает себя свободной — посмотрим, насколько долго. Ты знаешь, что я умею ждать.

Тишина.

Камилла сложила письмо.

— Это написано за три дня до свадьбы, — сказала она. — Я думала, что вам нужно знать.

Элара стояла у окна.

За стеклом был сад — белый, тихий, с тёмными ветвями яблонь, которые она лечила своими руками. Снег лежал ровно. Небо было серым, низким, зимним.

Магия воды — та, что всегда шла фоном, тихо, привычно — вдруг стала тяжёлой. Как бывает, когда вода встречает преграду и не может идти дальше. Давит — изнутри, медленно.

Она думала: обуздать.

Думала: посмотрим, насколько долго.

Думала: ты знаешь, что я умею ждать.

Она знала, что он умеет ждать. Она видела это сама — как он ждал, пока она сама придёт, пока сама скажетесли хотите — приходите, пока сама выберет. Он ждал — и она думала, что это терпение человека, который уважает. А это было терпение человека, который знает, что дичь сама зайдёт в ловушку, если не торопить.

Она думала о поцелуе на крыльце в мороз. О его руке на её руке у реки. Оты не одна. О снеге в саду, который они смотрели вместе.

Всё это было — и это тоже было инструментом?

Нет.

Она не хотела верить. Она — методичная, практичная, умеющая читать людей — не хотела верить, что настолько не увидела его настоящего.

Но письмо было его почерком.

— Вы понимаете, — сказала Камилла за её спиной, — почему я приехала. Я женщина, вы тоже, и я хотела, чтобы вы знали правду, вы достойны правды. Вы должны знать реальность, в которой живёте.

— Понимаю, — сказала Элара.

— Я не его враг, — сказала Камилла. — И не ваш. Я просто…

— Вы хотите, чтобы я ушла из его жизни, — сказала Элара. Спокойно, без злости — просто назвала.

Пауза.

— Нет, что вы, я бы не разрушила вашу семью! Но я хочу, чтобы вы знали правду, — сказала Камилла, наигранно изображая сочувствие.

Элара смотрела на эту красивую женщину с её красивыми письмами — на её уверенность, на то, как она сидит в этом кресле как в своём, на то, как говоритКейран— легко, по-хозяйски. На то, что она знала запах этого дома, знала слуг, знала это кресло у камина.

— Вы любите его? — спросила Элара.

Камилла помолчала.

— Мы подходим друг другу, — сказала она наконец. — У нас давние отношения. Это важнее.

— Может быть, — сказала Элара. — Вы сделали свое дело и можете идти.

— Госпожа Астерн, Элара…

— Уходите, — повторила Элара. — Корас проводит.

Когда карета уехала за ворота, Элара стояла в пустой гостиной.

Корас вошёл. Встал у двери.

— Госпожа Элара…

— Она бывала здесь часто? — спросила Элара.

Долгое молчание.

— Несколько раз в год, госпожа Элара. До вашего приезда.

— А после?

— Один раз приезжала. Пока граф был здесь. Вы были в деревне. — Пауза. — Граф разговаривал с ней коротко. Она уехала.

Элара смотрела на него.

— Мне не сказал.

— Граф не велел беспокоить вас. Сказал — дело неважное.

— Дело неважное, — повторила она.

— Да, госпожа. Прошу прощения.

— Спасибо, Корас.

Он вышел.

Она осталась одна в гостиной, где ещё стояла чашка Камиллы на столе и письма лежали там, где их оставили — перевязанные лентой, нетронутые.

Элара подошла. Смотрела на них.

Потом взяла и бросила в камин.

Смотрела, как горят.