Материал этой книги показывает, что желание быть обычным вовсе не заслуживает презрения. Это не провал в попытке стать особенным. Напротив, это состояние, к которому большинство участников исследования в какой-то период жизни стремятся. Достичь его бывает иногда легко, а иногда трудно. Предыдущая глава завершалась примерами тех, кому быть обычным удается без усилий. В их положении это почти данность: так они видят себя сами, и так их видят другие. Они занимают своего рода срединную позицию в спектре различий. Стремление к срединности выражалось, например, через выбор джинсов из магазинов типа Marks & Spencer, которые для самых разных людей – от юриста до работника школьной столовой – воплощают олицетворение обыденного. Marks & Spencer, по-видимому, занимает нишу, некогда связывавшуюся со средним классом, но сейчас описываемую как срединная культура; весьма вероятно, что она соотносится и с другой типичной мечтой – жизнью в пригороде. Представительнице рабочего класса, работающей в школьной столовой, было бы одинаково комфортно в обеих этих средах. Подобные ей люди вполне принимают эту характеристику, данную ими самими или кем-то со стороны.
Для одних достичь обыденности – задача относительно простая, но в этой главе мы сосредоточимся на тех, кто находится в совершенно иной ситуации: на иммигрантах. Для них статус обычного человека отнюдь не данность; у них есть веские причины бороться за право войти в эту категорию. Для иммигрантов обыденность радикально меняет отношения с британским обществом в целом. Такой фокус исследования более чем оправдан, учитывая, что две трети его участников оказались не британского происхождения. Мы не пытались специально акцентировать вопросы иммиграции, просто тихие улочки-тупики нашего района, похоже, особенно привлекали иммигрантов. Это глобальное иммигрантское сообщество с чрезвычайно широким географическим разбросом; редко когда более одного-двух домохозяйств происходят из одного и того же места.
Одна из проблем миграционных исследований – предположение, что устремления мигрантов специфичны для их положения. Мы же считаем, что устремления мигрантов те же, что и у других жителей страны, просто стартовые условия различаются. В этой главе мы покажем, как иммигрантское сообщество помогает сделать явным и прояснить стремление к обыденности, характерное для большинства респондентов британского происхождения.
Существует обширная литература об иммиграции и идентичности, и именно поэтому академическое сообщество недооценило значимость обыденного. Уже само понятие идентичность противопоставлено обычности. В научной литературе зачастую предполагается, что иммигрант стоит перед выбором: соотносить себя с культурными кодами и ценностями страны происхождения или принимающего общества. В последние десятилетия сюда добавились подъем и последующий спад интереса к мультикультурализму (Parekh 2000; Taylor 2002), охватывающего целый спектр смыслов – от синкретических смешанных идентичностей до культурного переключения кодов (аналогично переключению языков) и моделей комплементарных идентичностей. Мультикультурализм вошел в сферу публичной полемики о том, что должны поощрять политики: разнообразие или ассимиляцию (Lewis 2007). Эти дискуссии, в свою очередь, являются продолжением более ранних дебатов об ассимиляции и различии: изначально предполагалось, что иммигрант живет в режиме альтернатив, принуждающих его к выбору (или, как отмечали критики, к отсутствию выбора). Однако уже давно стало ясно, что идентичность не только вопрос свободного выбора и стремления; она нередко навязывается доминирующим сообществом. В таком мегаполисе, как Лондон, вопросы идентичности становятся все более сложными. Как показывает Гилрой, отношения между принимающим населением и различными группами мигрантов динамичны и диалогичны (Gilroy 1987; Gilroy 2004). Но в Лондоне спектр мигрантских групп как первого, так и второго поколения столь широк, что вопрос, с кем именно себя соотносить (или от кого отталкиваться), становится все более запутанным.
Споры о месте мигрантских групп в обществе легко опираются на предпосылки культурного превосходства и неполноценности, на конкурирующие претензии на мораль и ценности, а также на превращение отдельных людей в символы, якобы представляющие некую культуру. Вопросы об идентичности отличаются тем, что вызывают конфликты и в семьях, и в институциях. Неудивительно, что пока академические и бытовые дискуссии кружили вокруг этих трудных тем, сами группы, о которых спорили, выработали альтернативный сценарий, позволяющий освободиться от бремени подобных забот. По крайней мере, в некоторых случаях они поняли, что жизнь стала бы проще, если бы удалось вообще снять с себя проблему идентичности. А что, если представить себе ситуацию, в которой нет никакой культуры принимающего общества, нет культуры происхождения, нет исходного различия, нет вопроса о превосходстве или неполноценности чьих-то ценностей и морали? Что, если существует техника нейтрального воздержания от культуры? Что, если вообразить глобальную ойкумену, в которой все имеют равные права и которой все одинаково принадлежат, потому что она ничего о них не говорит, ничего не требует и не создает проблем? Что, если люди буквально могут стать неприметными? Когда следуешь этой логике, понятие обыденного поворачивается на 180 градусов. Вместо маркера неудачи быть особенным, что достойно пренебрежения, оно становится утопической фантазией о всеобщем равенстве. Имеет смысл видеть в обыденном то, к чему люди могут стремиться не через громогласный активизм или открытый политический эгалитаризм (который как раз совсем не обыден), и, возможно, даже не вполне осознавая, что они делают, а через тихие, ненавязчивые сдвиги в значении вещей. В этом процессе (его лучше всего понимать в традиции исследований материальной культуры) человек настолько сливается с глобальным состоянием обыденности, что оно само остается неотмеченным.
Мы не беремся утверждать, что это состояние уже повсеместно достигнуто, все иммигранты его желают или что оно непременно благое. Наш тезис в другом: синие джинсы – один из важнейших современных способов, с помощью которых достигается состояние вне идентичности, и многие иммигранты хотя бы часть времени используют джинсы, чтобы к нему приблизиться. Прежде чем развивать эту мысль, нужно поместить ее в более широкий контекст и честно представить спектр взглядов и подходов к джинсам, существующих среди мигрантов. Мы должны дать слово тем, кто думает иначе и видит в джинсах, напротив, утрату культурных ценностей; кто ясно ощущает, что надевает джинсы под давлением – ради конформизма или ассимиляции. Мы также увидим, что идеал ненавязчивой обыденности сегодня еще не воспринимается как признак равного недифференцированного мира. Парадоксальным образом этот идеал обыденного сам нередко считается в какой-то мере специфически британским – причем таким типом «британского» (и, в частности, «лондонского»), который идет в авангарде движений за равенство и открытость, а не защищает исключительность, как это бывало прежде.
Мы вовсе не хотим сказать, что джинсы не связаны и никогда не были связаны с вопросами идентичности, утраты культуры или мультикультурализма. Мы встречали (обычно среди собеседников старшего возраста) тех, кто твердо заявлял о приверженности традиционной одежде своей родины и, соответственно, полностью отвергал джинсы. Мадхулика, сорокадвухлетняя уроженка сельской местности в Гуджарате, всегда предпочитает сари и чувствует себя в нем комфортнее. Такие люди могут видеть в джинсах то, что им навязывают во имя конформизма. Другая женщина говорит почти то же самое: «Я просто хочу надеть сари. Не люблю носить джинсы». Исключение она делает, когда выходит с детьми: им «нравится, когда мама носит джинсы и футболку. В этом возрасте они легко смущаются». Третья собеседница рассказывает, что муж любит, когда дома она в сари. «Но если мы идем за покупками, ему сари не нравится. „Почему бы не надеть брюки?“ Он говорит: если едешь в Индию, будь индианкой, если едешь в Англию, будь англичанкой. Можешь быть кем угодно, но если идешь в Tesco, надо одеться по-английски. Это его слова. А я спрашиваю: „Почему? Нужно просто надеть то, в чем тебе удобно“. А он говорит: „На тебя будут смотреть“, а я отвечаю: „Ну и что?“» Очевидно, что ей комфортно в привычной одежде, тогда как для ее мужа главное – оставаться незаметным. Поколение, столь явно стремящееся вписаться в общество, со временем тяготеет ко все более частому ношению джинсов. Как заметила одна женщина, это особенно видно, когда приходишь забирать детей из школы: в начальной школе часто присутствуют бабушки и дедушки, и многие из них одеты в сари или шальвар-камиз; а в средней школе чаще видишь уже родителей, и большинство из них в джинсах.
Один пожилой мужчина из Индии говорил: «Мне все время кажется, что на меня смотрят, и мне некомфортно. То же самое и с индийской одеждой. В Индии я надену национальную одежду, если какое-то торжество, но в Англии… я не хочу привлекать внимание». Ирония в том, что этот мужчина всегда ходил в отутюженных коричневых брюках и белой рубашке – комплекте, который любой бывавший в Индии человек мгновенно узнает как предельно индийский, по сути как униформу индийских мужчин.
Если рассматривать эти примеры вместе, логично предположить, что пожилые иммигранты склонны видеть джинсы через призму старых споров о культурной идентичности. Для них джинсы – знак конформизма и, потенциально, инструмент подчинения доминирующей эстетике принимающего сообщества.
И у этой группы, и у части молодежи ношение джинсов может напрямую ассоциироваться с утратой культуры, хотя при ближайшем рассмотрении это означает не совсем то, чего можно было ожидать. Мигранты не говорят об утрате культуры применительно к себе; тема всплывает, когда речь заходит об их регионе происхождения. Приезжая на родину, они поражаются тому, насколько там популярны джинсы. Возможно, как показывают многие исследования, мигранты смотрят на место происхождения как на постоянный источник этничности или аутентичности, где не должны происходить перемены, случившиеся с ними. Родина должна оставаться символом того места и времени, откуда они уехали. В крайнем случае, как показало исследование Олвиг о Сент-Китсе, остров превращается почти в сплошную инсценировку аутентичности для туристов из собственной диаспоры. Так, мигрант сетует, что хорваты в Хорватии «просто копируют Запад», все чаще надевая джинсы, но у него самого нет никаких сомнений насчет джинсов в Лондоне (Olwig 1993).
Молодые мигранты, как правило, не испытывают трудностей с ношением джинсов вообще, но могут выделять случаи, уместные для традиционной одежды. Для южноазиатских девушек проблема в такие моменты чаще заключалась не в джинсах как таковых, а в любой обтягивающей одежде. Одна молодая женщина получила резкую критику от родственников в Пакистане во время визита – им показалось, что ее джинсы слишком обтягивающие. Нередко именно иммигранты более строго следят за тем, чтобы не появляться в джинсах на религиозной службе – в церкви, храме или мечети. Они же, помимо свадеб, могут считать семейные торжества случаями, когда джинсы менее уместны. Как отмечалось в предыдущих главах, в целом молодые женщины южноазиатского происхождения гораздо больше заботятся о силуэте и о том, чтобы джинсы выгодно подчеркивали фигуру. Эти заботы и тревоги заметно перевешивают интерес к формальным предписаниям, что можно и чего нельзя носить. От джинсов им нужна способность придавать форму и вытягивать силуэт.
Джинсы могут входить и в набор стратегий, которыми люди пользуются в условиях явно выраженного британского мультикультурализма. Как мы уже отмечали, отказ от этого предмета одежды как от знака конформизма свойствен немногим представителям старшего поколения мигрантов. Гораздо чаще встречается прямое использование сочетаемости джинсов как постсемиотического предмета одежды практически со всем. Классический пример: вместо шароваров или чуридара, элементов традиционного южноазиатского костюма, надевают джинсы, но сочетают их с длинным камизом или туникой, скрывающей подчеркнутые контуры тела. Впрочем, чуридар и сам по себе нередко плотно облегал ноги еще до перехода на джинсы. Ранее мы обсуждали такое сочетание джинсов и туники как решение проблемы неуместности обтягивающей одежды в религиозном контексте – например, в мечети. Теперь можно обобщить: ансамбль, совмещающий этническую и неэтническую одежду, отвечает более базовому запросу на выражение мультикультурной идентичности в публичной сфере.
Все приведенные случаи как будто подтверждают, что джинсы активно фигурируют в привычных спорах о мультикультурализме и идентичности. Но подобные эпизоды для нашего исследования, охватывающего и мигрантов, не типичны; они возникают главным образом по поводу отдельных ситуаций, например семейных собраний. Гораздо больше данных указывает на альтернативное использование джинсов как средства выйти за пределы подобной маркировки идентичности. Фоном здесь служит восприятие джинсов на родине респондентов. Многие из опрошенных провели детские годы в другой стране и четко помнят, что тогда и там значило ношение джинсов. Истории заметно различаются. Одни вспоминают детство вовсе без джинсов; жительница Барбадоса связывает это с бедностью. Довольно часто звучит вариация наблюдений Иваны о Косово: десятилетия назад в регионе реже носили джинсы, но по мере того как в Лондоне все больше привыкали к джинсам, то же происходило и в Косово. Соответственно, различие между двумя местами уменьшилось. Семьи выходцев из Южной Азии, даже если они редко ездят на родину, отмечают резкий рост присутствия синих джинсов в фильмах Болливуда; как недавно писала Уилкинсон-Вебер, это стимулировало развитие внутренних рынков денима в Южной Азии (Wilkinson-Weber 2011). Так, завод Arvind Mills в Гуджарате недавно входил в четверку крупнейших в мире производителей денима (см. также: Miller 2011). Наши собеседники предполагают, что распространение джинсов – глобальный феномен, который произошел бы с ними и без переезда в Лондон. Спутниковые телеканалы вроде Zee TV доносят до южноазиатских мигрантов примерно ту же мысль.
Порой участники указывают на другие страны как на более правильные по качеству джинсов или способу их носить. Трое участников сравнивают Лондон с Соединенными Штатами не в пользу первого. Они считают, что в США больше фасонов, внимания к индивидуальному стилю и меньше слепого копирования, чем в Великобритании. Одной женщине больше нравится, как носят джинсы во Франции. Она отмечает, что ее муж-француз всегда покупает джинсы именно там. Далее в главе мы приведем пример сомалийской мигрантки, явно предпочитающей итальянский деним. В то же время один из собеседников считает британские джинсы более стильными, чем датские. Частый критерий сравнения – цена, и это почти единственная причина, по которой кто-то продолжает покупать джинсы на родине, скажем, в Эквадоре или Турции.
Несколько участников интервью особенно связывали джинсы с путешествиями. Миллер сделал изучение этого явления центральным в эссе о ношении джинсов в Каннуре, городе в индийском штате Керала (Miller 2011). Там идея, что зрелые мужчины или замужние женщины могут носить джинсы, встречает общее сопротивление как угроза традиционным культурным ценностям. Но в то же время считается, что в поездках носить их вполне возможно. Такое же отношение к джинсам мы обнаружили и среди лондонских респондентов, включая выходцев с Ближнего Востока и из Юго-Восточной Азии. Видимо, это один из способов выразить представление о связи денима с глобальной ойкуменой. Так джинсы прямо соотносятся с безместностью или не-местами, которые Марк Оже связывал с практикой путешествий (Оже 2017).
Таким образом, джинсы осмысляются в связи с ощущением глобального, а вовсе не как нечто специфически британское. Сегодня сформировалось универсальное представление о джинсах как о вездесущем предмете одежды, который найдется где угодно; их также связывают с космополитизмом путешествий и транснациональной жизнью. Отсюда ясно, что нет никаких оснований автоматически считать, будто переезд в Лондон и ношение джинсов – это разновидность вестернизации. У нас есть на этот счет забавный пример с Разан, выросшей в пакистанском городе: она носила короткую стрижку и джинсы. Когда она приехала в Лондон и пошла в школу, администрация школы решила, что перед ними мальчик. Они просто не ожидали такого уровня сарториального гендерного равенства в Пакистане. Несколько месяцев она стеснялась рассказать правду и даже ходила в мужской туалет.
Иммигранты не раз утверждали, что сегодня на их родине джинсы носят не реже, чем в Лондоне. Часто оговаривали, что стиль ношения иной, но приписывали это моде, а не культурным отличиям. Говорили, к примеру, что португальские школьники поголовно носят спортивные версии джинсов, или вспоминали детство в Малайзии, где мода на джинсы пошла от фильма «Бриолин». Все это плохо сочетается с идеей, будто рост популярности джинсов – прямое следствие миграционной адаптации или ассимиляции. Если на практике переезд в Лондон означает лишь смену одной моды на другую – скажем, спортивных джинсов на клеш, – то вряд ли кто-то увидит в этом глубокий смысл.
Бывало и так, что переезд в Лондон воспринимался как шаг к снижению качества, если не количества, джинсового гардероба. Яркий пример – женщина из Сомали: ее отец подрабатывал в Италии и привозил оттуда, как она считала, очень качественные и хорошо сидящие джинсы. Переехав в Лондон, она ощутила общее падение качества денима и решила, что живет теперь в стране более простой и менее изысканной, по крайней мере если судить по джинсам. Напротив, мужчина из Косово считал источником «лучших в мире» Levi’s именно Великобританию, а не США, и стремился носить именно их. Впрочем, не стоит делать из этого слишком далеко идущих выводов: можно предположить, что люди, целенаправленно выбирающие Великобританию для жизни, заранее связывают ее с высоким качеством и иными достоинствами.
На самом деле, за исключением короткого периода в 1970‑х годах, связанного с Lee Cooper и Карнаби-стрит, джинсы никак особенно не ассоциировались с британскостью. Чтобы стать постсемиотическими, джинсам прежде всего нужно было преодолеть ассоциацию с Соединенными Штатами. Поскольку большинство мигрантов не ощущают, что ношение джинсов ставит их в подчиненное положение по отношению к культуре принимающей страны, джинсы становятся идеальным инструментом для прыжка через национальное к универсальному и глобальному. Когда мигрант уверенно говорит, что «дома джинсы носят не меньше», это, скорее всего, заявление о равенстве и современности в самом широком смысле. Для большинства мигрантов и тем более для их детей опыт ношения джинсов не сводится ни к заимствованию обычая, ни к давлению конформизма, ни к сознательному идеалу синкретического мультикультурализма.
Многие приезжали в Великобританию учиться и обнаруживали, что колледж как раз та среда, где предпочитают обыденность, а не мультикультурализм. Никто не стремился подчеркивать свою особость или добиваться признания своих отличий; напротив, существовала общая неприязнь к броскости внешнего вида. Студенты усваивали вместе с учебной программой и дресс-код небрежности, когда единственным заметным жестом становилось демонстративное безразличие к одежде, лучше всего воплощенное в заношенных джинсах. Часто это шло вразрез с установками родителей, считавших, что правильная линия поведения мигрантов – побыстрее обрести приличный, респектабельный вид, как это было у старших поколений. Родители порой приходили в ужас от небрежного, словно спросонья, вида их детей. И нередко именно родители сохраняли веру в значимость марок как новой респектабельности, тогда как дети отвергали ее в пользу либо вовсе безбрендовых джинсов, либо дешевых розничных марок – сперва Gap, а в последние годы Primark.
В этом отношении мигранты проходят примерно те же процессы, что и все остальные – о них шла речь в предыдущей главе. Как нередко замечают, обсуждая гомогенизацию, человека можно по-прежнему обозначить как чернокожего или индийца, даже если на нем синие джинсы; но это происходит вопреки, а не благодаря этой сарториальной общности. Такое отношение к джинсам в колледжах было характерно вне зависимости от того, являлись студенты мигрантами или нет. Вот еще пример: если люди переехали в другую страну в более юном возрасте или являются детьми мигрантов, они воспринимали джинсы как замену школьной формы, как и их ровесники без миграционного опыта; а повзрослев, относились к джинсам как к выражению срединной обычности, подобно домохозяйкам или рабочим британского происхождения.
Как мы отмечали ранее, обыденность может переживаться либо как свойство самих джинсов, либо как характеристика человека. Так, одна мигрантка из Албании никак не комментировала разницу между Албанией и Великобританией, хотя Албания – один из тех регионов, которые могут стигматизироваться. Женщина просто по натуре неприметна. По ее словам, она сдержанна, не слишком эмоциональна, контролирует себя, не желает носить что-то броское и предпочитает оставаться сравнительно незаметной. Ее дом очень аккуратный, упорядоченный и образцово обычный. Возможно, именно те, кому больше всего приходится бороться за право на обычность, в каком-то смысле оказываются особенно обычными. Однако эта женщина не типична для всей опрошенной нами мигрантской группы: чтобы носить джинсы, не нужно быть незаметнее других. Женщинам вовсе не обязательно выбирать джинсы из Marks & Spencer, а мужчинам – Levi’s 501, хотя, конечно, можно прибегать и к таким стратегиям, ведущим к своего рода гиперобыденности, которая обозначает обычное еще явственнее, чем другие джинсы.
Большинство людей просто обычные, а не гиперобычные. Восприятие мигрантами джинсов как чего-то само собой разумеющегося в основном связано с удобством и с теми процессами, что описаны в двух предыдущих главах. Пример прояснит этот тезис. Джинсы синего цвета из‑за их первоначальной связи с индиго. Когда-то это было важнейшее красильное растение во всем мире (Balfour-Paul 1998). Затем индиго почти вышел из употребления в текстильном окрашивании, хотя сегодня началось его возрождение благодаря использованию в окрашивании очень дорогих джинсов, делающихся по принципам справедливой торговли и из органического хлопка. В ходе интервью выяснилось, что семья Селины родом из Сьерра-Леоне и Гамбии, а ее мать живет буквально за углом. Во время одного из своих обычных визитов на нашу улицу та рассказала, что сама была красильщицей индиго, чего мы никак не ожидали, но были этому рады. Она замечательно описывала, как извлекала краситель из растения и с помощью воска наносила на ткань узоры. Селина познакомилась с мужем во Франции, одного ребенка родила в Сьерра-Леоне, еще двоих – в Лондоне. Она ходит в местную церковь и вежлива с соседями. У нее сохранились собственные ассоциации с окрашиванием индиго: в юности Селина ездила в Либерию продавать ткани, которые красила ее мать. На семейные торжества она до сих пор надевает свои особые вещи цвета индиго, например юбку на запахе. Недавно героиня нашего интервью зашла в Marks & Spencer и увидела коллекцию из индиго, и ее прямо накрыла тоска по дому.
В детстве Селины джинсы были в большой моде, но попадали к ней как подержанная одежда из некоего обобщенного Запада. Тогда джинсы ассоциировались с Америкой, что на практике означало стремление к марке Levi’s. Вместе с тем сильное колониальное наследие Великобритании определяло представления молодых сьерра-леонцев о том, как они хотят выглядеть. Селина вспоминает, как заказала джинсовые юбки по каталогу Littlewoods и как они пришли через полтора месяца. Сначала она чувствовала восторг, а потом разочарование, когда вещь не подошла по размеру и ее пришлось отправлять обратно. В те годы джинсы чаще носили в выходные, когда можно было отдохнуть от работы. В Англию она приехала учиться в секретарском колледже и стала носить джинсы гораздо чаще. Они помогли ей не выделяться; Селина научилась делать джинсы более нарядными для вечерних выходов. Она покупала джинсовые юбки, куртки и сами джинсы и отправляла дочери в Сьерра-Леоне. Одно время она носила именно брендовые джинсы с определенными лейблами: дети были младшими подростками – возраст, когда бренды важны, – и им хотелось, чтобы мама тоже носила брендовую одежду. Потом дети перестали обращать на это внимание, она тоже, и джинсы просто стали базовой одеждой для ее детей; один из них, в частности, носил джинсы почти постоянно.
Сейчас Селина покупает себе джинсы в США просто потому, что там они дешевле. Однако главная роль этой одежды в ее жизни никак не связана ни с индиго, ни в сколько-нибудь значимой степени с детьми. Скорее она типичная участница нашего исследования, которая считает джинсы комфортной одеждой. Джинсы, к которым у нее настоящая привязанность и с которыми она себя отождествляет, Селина носит уже десять лет, они стали мягкими, личными и интимными. Они не просто ассоциируются с отдыхом, они на самом деле помогают расслабиться. Чувствуется еще кое-что: они помогают ей комфортно чувствовать себя в более широком, социальном смысле – ощущать себя просто еще одним человеком, живущим в этом районе.
Разумеется, выраженная культурная идентичность у Селины сохраняется для соответствующих случаев – скажем, на семейной свадьбе. Ее муж – глубоко верующий человек, и в церковь она джинсы не надевает. Но в повседневной жизни Селина вполне довольна тем, что у нее больше нет какой-то особой принадлежности или маркированной идентичности: она просто мать и жена со своей карьерой и характером и в остальном человек, который достиг состояния простой обыденности. В этом состоянии джинсы не заявляют о ней; благодаря им можно одеться так, чтобы вообще ничего не заявлять. Для мигранта комфорт в смысле соединения физического и социального измерений джинсов, как описано в главе 4, все-таки не то же самое, что для других: ведь маркированы были не джинсы, а сами люди. Поэтому обретение комфорта может быть важным и действенным способом стать постсемиотическим человеком.
Наш аргумент был бы более стройным, укажи мы на ясную глобальную ойкумену постсемиотической одежды и постсемиотических людей. Но, если посмотреть внимательнее и встать на точку зрения мигрантов, ситуация оказывается несколько сложнее. Лондон – не просто место по ту сторону идентичности; он обладает заметной идентичностью города, который лучше других справляется с постидентичностью. Более того, сюда довольно быстро начинают просачиваться идеалы культурного превосходства и, пожалуй, даже цивилизованности, а значит, Лондон не настолько далеко ушел от прежних разграничений, как можно было бы надеяться. Это становится видно, когда мы возвращаемся к сопоставлениям между тем, как респонденты ощущают себя в Лондоне и в стране происхождения. Особенно ясно различие проявляется в рассказах о поездках домой – к семье или на родину.
Грубо говоря, мигранты начинают считать другие регионы, включая собственную родину, вульгарными на фоне Лондона. Часто это не проговаривается прямо, но присутствует в подтексте. Например, одна женщина сравнивает Лондон и арабские страны Персидского залива. В Лондоне можно «выйти на улицу в джинсах из Asda или Tesco и не переживать. Никто ничего не скажет». А там «то, что ты носишь, – дело серьезное». Акцент делается на дизайнерскую одежду и то, что наша собеседница называет шоу: «Все друг с другом соревнуются. Даже учителя в школе одеты с ног до головы в Gucci». Лондону эти сарториальные практики противопоставляются так: «Здесь я могу в тапочках выбежать из дома, чтобы отвезти детей в школу: мне все равно, что подумают. А там из дома не выйдешь, пока не накрасишься и не оденешься». Она твердо настроена не меняться за те два года, что им с мужем предстоит там жить по работе. Недавно они на две недели ездили знакомиться с будущими коллегами мужа, и их жены и вообще все вокруг показались ей «снобами и фальшивками». Особенно ей не понравились цвета одежды: «кричащий розовый, ярко-желтый, ярко-оранжевый». Она спрашивает: «А можно носить светло-розовый, пастельные цвета, темно-синий?» Ей отвечают: «Это английские цвета. Зачем тебе английские цвета? Нет, мы живем в солнечном месте, тут все должно быть очень ярким». Она же предпочитает в жарком климате белое и пастель. Яркие цвета она в Лондоне не носит, но там «все их носят, и на рынке продаются только они. В итоге покупаешь что-то, потом эта вещь лежит в шкафу, в чемодане, и ты думаешь: „Боже, неужели я ее правда надевала?“ Это невозможно носить. И думать о таких цветах не хочется».
Мы фиксировали множество вариаций этих чувств. Другая женщина рассказывает о поездках в Бангладеш, где над ее одеждой подтрунивают: «слишком скучно, будто школьная учительница». Там любят яркие цвета, следят за модой и дизайном. Она считает Дакку городом, где о моде заботятся больше, чем в Лондоне. Говоря о Пакистане, другая участница интервью замечает: «Да, все сильно изменилось. Там порой знают о моде даже больше, чем мы. Народ носит массу подделок, но и бренды ценят. Чаще всего Diesel или Levi’s. Правда, много подделок местного производства». Похожие отзывы звучали и о Танзании, Малайзии, Восточной Европе и других регионах. В этих сопоставлениях Лондон и остальной мир разводятся так: там – интерес к моде, брендам и часто к ярким цветам; здесь – приглушенная и непринужденная манера одеваться, более комфортная для собеседников. Хотя некоторые признаются: приезжая в другую страну, они меняют одежду, чтобы вписаться в местное сообщество.
Разумеется, местные в тех регионах нередко видят стиль лондонских родственников как мрачный и скучный. Миллер вспоминает, как одна его аспирантка шокировала родню гранжевыми лондонскими джинсами и отсутствием макияжа. Родственники были полны решимости «спасти» ее и устроить ей сарториальное преображение. Но сами лондонцы в ответ встают на защиту обыденности – против навязчивой моды, брендов, статусной гонки и вообще против зацикленности на одежде. При этом в их словах порой проскальзывает и чувство превосходства над тем, что теперь называют вульгарностью – интересом к брендам и ярким цветам; изредка – даже ощущение, что другие места из‑за этого менее цивилизованы или, по крайней мере, менее изысканны.
Такие сравнения возникают и между разными группами иммигрантов в самой Великобритании. Так, женщина из Западной Африки проводит грань между собой и нигерийцами, которые, по ее словам, одеваются куда наряднее: «…невольно думаешь: они что, на свадьбу, на серьезную встречу?» Джинсы, по ее мнению, снимают необходимость в подобной парадности – их всегда можно сделать более нарядными, если того требует случай. В этом же смысле обыденность часто ассоциируют именно с Лондоном: якобы люди из других частей страны больше заботятся о макияже и аксессуарах, а для Лондона типичен студенческий гранж с прической «только что из постели» и неряшливыми джинсами. Такой взгляд одинаково часто встречался и у иммигрантов, и у коренных жителей, но его можно понимать и шире – как британскую, а не сугубо лондонскую черту, связанную с тем самым британским самоуничижением, которое описывает Кейт Фокс в книге «Наблюдая за англичанами» (Фокс 2009).
Таким образом, было бы ошибкой думать, будто постсемиотичность означает оставаться немаркированным для других. Точно так же как обозначить нематериальность можно лишь с помощью материального означающего (Miller 2005), выглядеть постсемиотически можно лишь через определенный цвет или форму, стоящие за этим состоянием1. Ведь и ярко-желтый может быть обычным цветом, если его носят все вокруг. Люди постоянно забывают, что индиго – вообще-то тоже цвет, причем весьма выразительный на некоторых предметах одежды; и что бледный или скучный – тоже в некотором смысле цвета. Там, где все стремятся быть модными и носят бренды или дизайнерские вещи, отказ от брендов и трендов становится способом одеваться необычно.
Позиция обыденности отвергает яркую одежду и стремится быть открытой для всех, избегая претензий на моральное превосходство. Однако для тех, кто не хочет быть обычным, она выглядит именно так, выражаясь, например, в убеждении, будто в других странах люди пока «не поняли», не раскрыли потенциал джинсов как средства выйти за пределы подобных забот. Но такие доводы работают лишь в контексте транснациональных сопоставлений. В самой Великобритании исчезают претензии на исключительность и моральное превосходство или на сравнительно большую цивилизованность. По крайней мере, в Лондоне носить джинсы значит отказаться от любых подобных претензий.
Отсюда и важный вопрос: не связано ли формирование этой глобальной ойкумены – если Лондон и правда в ее авангарде – с высоким процентом мигрантов? Для утвердительного ответа есть веские основания. Лондон во многом уникален отчасти по политическим, отчасти по демографическим причинам. Политически в течение долгого времени город ассоциировался с фигурой Кена Ливингстона: сначала как лидера Совета Большого Лондона (1981–1986), затем как первого избранного мэра (2000–2008). На протяжении десятилетий он последовательно продвигал идеи мультикультурализма. Как показывает эта глава, мультикультурализм сильно отличается от постсемиотической категории, которую воплощают джинсы. Вместо блеклой, пастельной, ничем не примечательной постсемиотичности цвета индиго Ливингстон мыслил мультикультурализм как пеструю радугу, основанную на сохранении и уважении культурных различий.
Если присмотреться внимательнее, лондонский мультикультурализм – вещь сложная. Он призывает к подчеркнутому культурному различию, но только в тех сферах жизни, которые сегодня специально обозначены как культура – религия, искусство и особенно музыка. В Лондоне есть специальные праздники культуры – карнавалы, парады, мелы2. Под этим лежит базовый политический универсализм, провозглашающий равенство возможностей. Поэтому политика Совета Большого Лондона при Ливингстоне с его постоянной нетерпимостью к расизму стремилась сгладить различия в образовании и других публичных сферах, сохраняя при этом особые маркированные ниши для культуры – фестивалей, национальной кухни и тому подобного. Результатом стала более общая атака на дискриминацию, хотя и с внутренним противостоянием универсализму. Лондонцев поощряли сохранять этническую одежду для особых случаев или терпимо относиться к тем, кто желает утверждать специфические формы идентичности – например, к молодым мусульманкам, носящим хиджаб (Tarlo 2010). Но за пределами этих маркированных образов Лондон создавал условия для общего равенства и отсутствия дифференциации, лучшим образом воплощенные в джинсах. Это, разумеется, не означает, что цель достигнута полностью. Наивно было бы думать, будто сами по себе джинсы способны предотвратить любые формы расизма. Но было бы цинично отрицать, что джинсы могут означать всеобщность, не подверженную подобной дискриминации, не говоря уже о том, что это противоречило бы нашим данным.
Политика Совета Большого Лондона достигла своего наиболее яркого проявления в демографии, и именно она делает Лондон принципиально иным по сравнению с другими космополитическими городами вроде Нью-Йорка. Лондон уникален необычайной рассеянностью по всему городу этнических групп, не образующих гетто кварталы (Johnston et al. 2002; Peach 1996; Simpson 2007). Этнические сообщества, некогда концентрировавшиеся в отдельных районах – карибские мигранты в Брикстоне или выходцы из Южной Азии в Саутолле, – со временем расселились, как это исторически бывало с волнами приезжих, в восточной части Лондона: они прибывали туда только на время. Выбранные нами для исследования улицы немного необычны: около четверти участников интервью южноазиатского происхождения. Это отличается от прежних уличных наблюдений Миллера (Miller 2008; Miller 1998), где не было четких локусов происхождения – лишь вполне диффузный рисунок расселения. Как уже отмечалось в книге, южноазиатская группа чрезвычайно разнородна: мусульмане-пакистанцы, сикхи-пенджабцы, индуисты, буддисты-шри-ланкийцы. Они с не меньшей вероятностью видят друг в друге конкурентов, чем союзников. Так что сказать, будто на наших улицах концентрируется южноазиатское население, не более существенно, чем указать на соседство мигрантов из разных частей Европы на одной улице. В нашей зоне исследования представлены вкрапления домохозяйств из самых разных регионов – от Восточной Европы до Южной Америки, от Африки до Китая. И эта широта вновь благоприятствует всеобъемлющему космополитизму, который мы видим в феномене джинсов.
Отсюда следует, почему именно лондонский контекст так важен для способности джинсов обозначать постидентичность. В предыдущих исследованиях Миллеру приходилось встречать мигрантов, прямо обосновывавших выбор этого города для проживания именно тем, что они не слишком отождествляют себя – и не хотят, чтобы их отождествляли, – с местом, где выросли, будь то Бразилия или Дания (Miller 2008). Удивительным образом таких людей немало: им не особенно нравится место рождения, и они готовы отказаться от своей культурной идентичности. Для них пребывание в Лондоне идеально. Но они не стремятся взамен идентифицировать себя как британцев или даже как лондонцев. Привлекательно жить на улице, где соседи – выходцы из двадцати разных стран: там можно никем конкретным не быть, а для них это значит, что можно быть собой.
Это важно и для понимания контекста нашего исследования, и для оценки степени допустимого обобщения выводов. Речь не только о том, что Лондон мог стать местом нигде. Он стал «нигде в частности», то есть пространством, особенно хорошо символизирующим отсутствие конкретного места. Это не просто наше предположение; данные из области демографии и расселения населения свидетельствуют о некоторой объективной мере этого признака. Но если Лондон специфически безличен, то, по определению, он не может быть типичным. Вполне возможно, что никакой другой крупный город мира сейчас не демонстрирует указанный паттерн в той же степени. Лондон – идеальное место, в котором джинсы могли бы стать постсемиотическими в отношении идентичности, и нам следует сдержанно относиться к обобщениям. Но мы все же полагаем, что Лондон находится в авангарде этого процесса. Большинство мегаполисов несут часть этого потенциала и, вероятно, будут со временем приближаться к состоянию места-нигде, позволяющего жителям не только заново утверждать ту или иную идентичность, но и отказываться от нее.
У нас нет данных, чтобы авторитетно судить обо всех возможностях. Выводы книги основаны лишь на исследовании джинсов на трех улицах; мы можем экстраполировать их на Лондон, дальше это будет просто спекуляцией. Разумеется, мы будем рады, если предложенные идеи подтолкнут к сравнительным исследованиям этнографии других мест и других форм материальной культуры, ведь решение вопроса о типичности прямо связано с нашими тезисами о джинсах, о Лондоне и мигрантах. Но пока мы считаем необходимым остановиться, не делая дальнейших сопоставлений.
Эта глава началась с примеров-предостережений против поспешных обобщений. На наших улицах есть люди, которые чувствуют себя вынужденными носить джинсы – для них это символизирует утрату собственных традиций. Есть и те, кто видит в джинсах прямое выражение мультикультурной идентичности. Они сочетаются с верхом или аксессуарами, маркирующими этничность, но не слишком явно, ведь основой остаются джинсы. Некоторые носят джинсы определенного типа или носят их определенным образом, что отражает связь с друзьями и родственниками в других регионах, где джинсы ценятся выше или ниже, чем в Лондоне.
Гораздо чаще, однако, эта одежда является способом преодолеть любую привязанность к идентичности. Люди могут соблюдать или даже демонстрировать идентичность в тех контекстах, где это уместно, – на семейных встречах, религиозных собраниях, – но во всем прочем хотят иметь возможность избежать необходимости маркировать ее. Именно эту способность к повседневному существованию без бремени идентичности мы и подчеркнули. Даже если подобное состояние не удается воплотить полностью – ведь нельзя контролировать, как тебя обозначают и как с тобой обращаются другие, – джинсы становятся способом приблизиться к этому состоянию. Постсемиотические свойства джинсов помогают идеалу постидентичности – возможности быть никем. Мы нигде не утверждали, будто сами по себе джинсы могут положить конец идентичностям и идентифицирующим практикам. Чернокожий или азиат, одетый в джинсы, останется столь же распознаваемым, как чернокожий или азиат по своим физическим признакам. Насколько отсутствие семиозиса в том, как одета нижняя часть туловища, влияет на остальные аспекты идентификации, мы сказать не можем. Но джинсы способны внести свой вклад в преодоление этой маркированности – не больше и не меньше. Акцент в главе сделан на мигрантах, потому что, как в случае с Селиной, мы можем проследить этапы борьбы за обыденность. Понятно, отчего и как возникало особое стремление к обыденному: альтернативой нередко были неполноценность или стигматизация. Очевидно и другое: траектория этого пути для мигрантов та же, что и для принимающего общества, только более проявленная. Точка, к которой они движутся, – объект стремления почти для всех, по крайней мере для лондонцев, живущих на таких обычных улицах.
Найти медиум – джинсы, – действительно выходящий за пределы различий и не создающий возможности для неравенства, – достижение, которое не следует высмеивать или отвергать как незначительное. Материал этой главы показывает, что одежда сама по себе может стать средством достижения политических целей, таких как равенство. С одной стороны, подобная роль одежды кажется малозначительной, потому что куда менее явно политизирована. С другой стороны, интимная природа одежды означает, что указанное достижение воспринимается на телесном уровне – буквально ощущается как нечто правильное. Люди могут лучше и комфортнее чувствовать и вести себя на людях, потому что деним дает пусть ограниченную, но реальную возможность ощутить равенство – почувствовать родство с другими людьми через ощущение своей обыкновенности.
Другие аспекты этой политической задачи – всеобщего равенства через простую обыденность – могут оказаться для решения куда труднее, отчасти потому, что они более открыто выражены. Но, как мы утверждали на протяжении всей книги (и как полагают исследователи материальной культуры в целом), выглядящее не слишком намеренным или осознанным, не становится от этого менее значимым. Не будет легковесным утверждение, что благодаря синим джинсам большинство людей, вероятно, чувствуют себя намного более непринужденно. Однако, пожалуй, самое время покинуть улицу, рамки локальной этнографии и осторожность анализа, который не выходит за пределы удостоверяемых фактов. В двух заключительных главах мы поставим более амбициозную задачу и обсудим, что все эти доводы дают социальной науке в целом. Как увиденное нами помогает понять природу человечества и общества вообще?