Говоря, что самое поразительное открытие нашего исследования – обнаружение обыденного, мы утверждаем: обыденное нельзя принимать как данность. Как будет показано дальше, это достижение, к которому человечество шло тысячелетиями, и приобрело оно нынешний вид лишь благодаря новым технологиям, сделавшим возможной беспрецедентную глобальную ойкумену. Впрочем, в этой главе мы продолжим работать с этнографическим материалом – отношениями людей с их джинсами; более широкий историко-философский контекст и выводы обсудим позже.
В пятой главе мы рассмотрим высказывания о том, где джинсы носить неуместно и что из этого следует. Затем проследим траекторию перехода джинсов от семиотически насыщенной вещи к тому, что назовем постсемиотической фазой – когда они теряют способность что-то специально означать и именно благодаря этому становятся для их обладателя гораздо важнее, чем ранее. Это потребует обсуждения гендерных различий: насколько по-разному рассматриваемый процесс протекает для мужчин и женщин. Далее мы рассмотрим еще один сопутствующий фактор – усиление ощущения вездесущности: джинсы стали своего рода неформальной униформой. Все эти наблюдения позволят показать, как джинсы утверждают идентичность обыденного. Впрочем, для большинства людей «обыденное» насыщается не столько позитивным содержанием, сколько свободой от постоянных забот (тема предыдущей главы) и свободой от необходимости демонстрировать какую-либо идентичность (тема этой главы).
Тема демаркации – разграничения уместного и неуместного – уже звучала в предыдущих главах. Поразительно, насколько здесь высок консенсус, особенно с учетом разнообразия происхождения информантов. Мы регулярно спрашивали: существуют ли ситуации, когда джинсы носить нельзя? Ответы можно поделить на две большие группы: рабочие места с явными или неявными запретами и социальные события, во время которых джинсы считаются неуместными. На работе многое определяют униформа или дресс-код, исключающие джинсы (например, в супермаркетах и других торговых сетях). В ряде случаев джинсы, наоборот, жестко ассоциируются с определенным типом труда – например, с профессией дальнобойщика. Они почти превращаются в униформу некоторых преимущественно физических профессий. Большинство опрошенных принимают, что в определенных сферах люди соблюдают дресс-код – носят костюмы или их эквиваленты, и он может быть закреплен формально. Интереснее случаи, когда компании прямо говорят: «Носите что угодно, только не джинсы». Примеры тому – банки, должности в больницах, связанные с приемом пациентов, полиция, короче говоря, все профессии с прямым контактом с публикой. Во всех этих случаях джинсы оказываются четко маркированной категорией одежды. Общее правило таково: если работа происходит за кулисами, без взаимодействия с публикой, джинсы часто допустимы. Однако появление в джинсах перед пациентом, клиентом или гражданином может выглядеть как недостаток усилий или неуместная фамильярность. В таких контекстах джинсы рассматриваются как небрежность и мешают воспринимать человека всерьез.
Особенно спорной зоной оказывается школа и преподавание. Мнения расходятся радикально. Один учитель начальных классов имеет десять пар джинсов, составляющих основу его рабочего гардероба. Другой отсылает к 1950‑м годам, когда формировались его взгляды: «Тогда я всегда приходил в строгой одежде. Помню одного коллегу в дениме с дырой сзади и рубашкой навыпуск – для меня это было совершенно неприемлемо. Просто недопустимо было заходить в класс в таком виде. Я был очень консервативен и почти не изменился». Учителя частных школ говорят: время от времени джинсы надеть можно, но если носить их слишком часто, это вызовет неодобрение. И даже там, где разрешен повседневный стиль, джинсы воспринимаются как более неформальные, чем любая другая повседневная одежда. Тем самым подчеркивается идея: отказ от джинсов – знак уважения прежде всего к другим, а в школе – еще и проявление самоуважения.
Часто отмечаемым следствием запрета носить джинсы на работе становится выбор этой одежды для переодевания после рабочего дня. Так, таксист, считающий джинсы неуместными в рабочие часы, надевает их сразу по возвращении домой. Здесь, разумеется, возникает замкнутый круг: джинсы запрещают на работе, потому что они ассоциируются с досугом, а ассоциация с досугом лишь укрепляется из‑за запрета. Другие предпочитают дома спортивные штаны, а джинсы оставляют для неформальных встреч с друзьями.
Помимо работы, почти все респонденты называют свадьбу как событие, где джинсы неуместны. Одна женщина вспоминала собственную свадьбу (не церковную): друг племянницы мужа пришел в джинсах. «Я бы и не заметила, пока муж не обратил внимание. Он сделал замечание. А я подумала: „Он выглядит опрятно, в чем проблема?“ Мне и в голову ничего не пришло, но Питер счел джинсы неподходящими». Эта женщина вообще была редким исключением: она утверждала, что и сама могла бы прийти в джинсах на свадьбу, но не стала бы надевать их в церковь. После свадеб второй по частоте пример ситуаций, когда джинсы неуместны, – похороны. Называли также крещения и собеседования при приеме на работу. В семьях выходцев из Южной Азии и Западной Африки на формальные семейные события предпочитают надевать традиционную одежду.
Более спорным оказался вопрос, можно ли носить джинсы в церкви. Информанты выдвигали два аргумента. Первый – возраст: считается, что чем моложе человек, тем более приемлемо для него надеть джинсы даже на довольно формальные события. Другой – возможность «облагородить» джинсы, придав им более строгий вид: надеть с пиджаком или, для женщин, с длинным верхом. Семья из Сьерра-Леоне вспоминала, что на одной свадьбе была гостья в рваных джинсах. Это сочли неприличным. Упомянутая женщина «в конце концов все равно ушла со свадьбы… потому что некоторые были довольно прямолинейны и сказали ей об этом. Ей пришлось уйти». Значение имели не только джинсы как таковые, но и их фасон, а также «откровенный топ». Как выразилась наша информантка, «если бы это были не дизайнерские, а просто аккуратные джинсы, это было бы уместно» и «если бы это было поздно вечером, тоже; но все произошло днем в очень дорогом отеле».
Что касается разных конфессий, более консервативны в отношении к джинсам Армия спасения, баптисты и пятидесятники. Информанты вспоминали также времена, когда существовали рестораны, куда в джинсах не пускали, и случаи, когда в театре на людей в джинсах смотрели неодобрительно. Подобный запрет сегодня воспринимают преимущественно как анахронизм: чтобы столкнуться с такой проблемой, нужно попасть в особенно элитный ресторан. Хотя и такое случается: «Мы искали, где поесть, и зашли в ресторан при отеле. Там все было очень формально, и мне сразу указали на то, что я в джинсах. В итоге пустили, но удовольствие это мне испортило». Некоторые до сих пор не надевают джинсы в театр: их можно надеть, если у вас стоячие места в «Глобусе», а в театр Вест-Энда – нет.
В целом причина избегания джинсов на формальных мероприятиях та же, что и на работе. Один участник исследования рассказывал: «Два месяца назад мой друг погиб во время дайвинга, и после похорон мы зашли в паб. Кто-то пришел в джинсах, и было много комментариев, причем от моих ровесников, что он в джинсах, хотя на нем была рубашка». Джинсы были восприняты как проявление неуважения. Особенно неуместны в таких ситуациях синие джинсы; черные выглядят несколько более приемлемо.
Существуют и иные, сугубо личные правила, которые люди устанавливают для себя, чтобы отмечать особые случаи отказом от джинсов. Речь может идти просто о желании приодеться на вечеринку или вечерний выход. Если смысл в том, чтобы сделать событие особенным, джинсы воспринимаются как нежелание прилагать усилия. Как сказала одна информантка, «так мало поводов по-настоящему нарядиться – зачем же идти в джинсах?». Для других джинсы – «повседневная одежда, чтобы выбежать в магазин», максимум – в кино, но не для того, чтобы «по-настоящему выйти в город». Обычно так говорят люди, для которых джинсы – главная повседневная одежда, и им нужно разграничить в гардеробе одежду на каждый день и для особых случаев, например в театр. Как мы отмечали ранее, смысл джинсов рождается из их сочетаний и контрастов с остальными вещами. Для части молодежи проблема не в том, что они одеваются для особенного события. Проблемой становится необходимость соответствовать дресс-коду ситуации и тому, как одеты остальные. От девушек, например, ждут, что на них будут надеты платья или юбки. Возникает риск попасть в неловкую ситуацию, если прийти недостаточно нарядным: «Мы пошли на концерт в Hammersmith Odeon. Я была в джинсах, а у входа первой группой оказались чернокожие девушки, наряженные с иголочки [смеется], и я подумала: „О боже, а я-то в джинсах!“»
Существует и обратная логика: некоторые не носят джинсы дома, воспринимая их как одежду для выхода куда-либо, а не для отдыха. Тогда джинсы сохраняют статус нарядной одежды. Но если джинсы нужны для разных целей, их обычно делят на категории: «Две пары: одни – выходные, другие – для дома». Например, молодая женщина старается не носить «хорошие джинсы» дома, чтобы не износить их. Со временем «лучшие» переходят в разряд повседневных, а на замену покупают новые. Альтернативный способ – «поднять» джинсы до нарядного уровня с помощью аксессуаров.
Вопрос нарядной одежды – это чаще вопрос не уважения к событию, а маркирования повода или времени дня как особого. Пограничная зона между уважением и маркированием – свидания. Для женщин главное выгодно подчеркнуть фигуру (см. предыдущие главы): если джинсы хорошо смотрятся на ягодицах, их наденут; если в них ягодицы выглядят слишком большими, откажутся. Одновременно действует и логика демонстрации усилий. Как подчеркивают респондентки, чтобы показать потенциальному партнеру, что ты постаралась, джинсы не лучший выбор, ведь они выглядят как недостаток уважения. Один молодой человек заметил: «На первой встрече важно, чтобы люди ценили, что с ними ты можешь расслабиться. А джинсы – как раз про расслабленность. Лично мне все равно. Но с точки зрения принятых норм в первый раз лучше надеть что-то особенное. А если вы уже идете куда-то с женой или мужем, то деним, вероятно, лучший вариант». Говоря о привлекательности девушек, которых встречает, выходя куда-либо, он добавляет: «Точно не выберу ту, что в джинсах». По его мнению, если девушка идет на свидание, стоит подчеркнуть женственность подходящей одеждой. В этом смысле джинсы не соответствуют идее потенциального свидания.
Общий вывод из этих наблюдений удачно сформулировала одна наша собеседница: «Джинсы уместны, если место, куда я иду, не имеет особого значения, если туда не стоит специально наряжаться». Надеть другую одежду чаще всего значит указать на что-то особенное: подчеркнуть уважение, идентичность, важность события. Если же категория «не джинсы» служит маркером, то ношение джинсов оказывается немаркированным, нейтральным актом. Сейчас это утверждение звучит неожиданно и даже маловероятно. Задача следующего раздела – доказать его.
Семиотика изучает знаки и означивание: как одни вещи репрезентируют другие. Семиотический подход, восходящий к Соссюру и развитый Бартом в работе «Система Моды» (Барт 2003), широко применялся к одежде (см., например: Sahlins 1976), поскольку конкретные предметы можно воспринимать как заместители атрибутов – сексуальности, опасности или, в случае джинсов, Америки. Несмотря на критику как в адрес самой модели семиотики (Keane 2005), требующей адаптации к новым объектам, так и в адрес ее невнимания к материальности одежды (Woodward 2005), указанные подходы востребованы при изучении исторических аспектов джинсов. Идея джинсов как постсемиотической вещи предполагает длительную траекторию: когда-то они, несомненно, были вещью, насыщенной смыслами и символикой. Мы записали немало ярких историй от старших информантов. В первой главе мы упоминали пожилого мужчину, который, по его словам, одним из первых в округе достал синие джинсы у американского солдата во время войны, и женщину, которую около 1958–1959 годов избили другие женщины за то, что она осмелилась прийти в джинсах.
Первое ключевое значение джинсов – их связь с Америкой. В Великобританию они вошли как явный знак американизации. Сначала они были просто американскими в широком смысле, затем стали атрибутом дерзкой молодежи благодаря образам Джеймса Дина и Марлона Брандо. Потом, в 1960‑х годах, появились британские марки (Lee Cooper и другие), совпавшие с рождением местной молодежной контркультуры, ассоциировавшейся с Карнаби-стрит. Эта связь с бунтарской молодостью держалась довольно долго, но теперь исчезла. Авторитетное подтверждение дал наш собеседник, служащий в полиции: сегодня он скорее присмотрится к подросткам в худи и спортивных штанах, чем в джинсах. Было время, когда хип-хоп-стиль или экстремально поношенные джинсы могли служить сигналом, что за человеком стоит приглядеть; сейчас нет. Точно так же ассоциация джинсов с США сегодня чисто историческая. Их больше не носят, чтобы выглядеть как американцы.
Итак, джинсы изначально были вещью маркированной, и сегодня они могут оставаться такими при помощи разных способов. Самый очевидный – дизайнерские модели. Если логотип заметен, то их узнают и интерпретируют как маркированные. Но даже если логотип не виден, само знание о бренде может помочь владельцу пары почувствовать себя особенным. Сюда же относятся экстремальные силуэты: ультраскинни или, наоборот, сверхмешковатые модели, ассоциирующиеся с хип-хопом. Надев их, можно нередко вызвать у окружающих желаемую реакцию – например, пожилой мужчина говорит: «Ненавижу, когда джинсы носят наполовину спущенными».
Как отмечалось в третьей главе, у многих, особенно у женщин, есть такие маркированные джинсы: брендовые, скинни, модели на выход. Но это не те джинсы, которые носят большую часть времени. Поэтому стоит присмотреться к тем парам, о которых почти не говорят. Они не являются ни особенными, ни брендированными, но их надевают чаще всего. И вот здесь четко видна базовая тенденция: постепенно такие джинсы теряют семиотические метки, что не характерно ни для какого другого предмета одежды. Они становятся подлинно постсемиотической вещью, лишенной символического статуса и потому оказываются неуместными в маркированных ситуациях.
Чтобы это стало возможным, джинсы должны были утратить старые ассоциации – с США, с вызывающим поведением и с какими-то особыми группами. Огромным достижением в британском контексте стало движение от заявленной внеклассовости к подлинной внеклассовости. Сегодня, если попытаться угадать, у кого окажутся дорогие брендовые джинсы, вероятнее всего, они будут у домработницы, а не у хозяйки дома. В других исследованиях Миллера (например: Miller 1998; Miller 2008) среди представителей среднего класса обладатели брендовых джинсов встречаются редко – их считают вульгарными. Зато такие модели попадались ему у филиппинских уборщиц (Madianou & Miller, в печати), работающих в этих семьях, что, по всей видимости, лишь подкрепляет пренебрежительное отношение к дизайнерскому дениму в доминирующей социальной прослойке.
Еще важнее другие данные (см. предыдущие главы): подавляющее большинство покупаемых сегодня джинсов не имеет заметного брендирования. Люди ищут и носят то, что называют классическими, обычными, стандартными джинсами – в главе 3 они именовались «правильными джинсами», «настоящими джинсами» или, что особенно показательно, просто «джинсами». Наши наблюдения однозначны: увидев на человеке такие джинсы, вы ничего о нем не узнаете. Они больше не являются индикатором какой-либо социальной позиции в британском обществе. Как обсуждалось в главе 4, такие джинсы удобны еще и тем, что ничем не выделяются. Отсюда вытекает следствие: джинсы вписываются даже в стиль групп, которые сознательно стремятся выделяться. Как сказала одна участница исследования, «чавы носят джинсы. Готы носят черные джинсы. Любой человек вне зависимости от возраста может носить джинсы по-своему. Для гранжа очень мешковатые. Каждый может интерпретировать их по-разному». Иначе говоря, джинсы – холст, на котором можно создавать различные стили. Это возможно именно потому, что сами джинсы выступают фоном – пустым холстом. Их способность преодолевать различия – лучшее свидетельство их универсальности.
Не осталось возрастных групп, которые не носили бы эту одежду – и на самом раннем, и на самом позднем этапе жизни. Так, одна женщина рассказывала о муже, для которого быть модным означает носить джинсы: «Как только родился наш сын, он тут же купил ему крошечные джинсы. Младенцу в них было ужасно неудобно, но он сразу хотел увидеть сына в джинсах. На подгузнике, на маленькой попе они смотрелись странно». На другой стороне спектра женщина рассказывает о своем шестидесятилетнем партнере, который всегда носит джинсы, потому что обладает подтянутой фигурой. Даже в этом возрасте он не просто надевает их, а стремится продемонстрировать свое тело. Респондентка говорит: «Если бы вы когда-нибудь захотели снять рекламу о пожилых людях в джинсах, он был бы идеальным кандидатом. И он никогда не носит ничего другого».
В обоих примерах важно само утверждение, что эта одежда больше не привязана к какому-то возрасту – каждый от колыбели до могилы вправе носить ее. Показательно и то, что многие пожилые респонденты не носили джинсы в молодости и стали надевать их регулярно лишь в последние десятилетия. Возможно, джинсы действительно обозначают сдвиг, благодаря которому старшие поколения оказываются включенными в мейнстрим больше, чем раньше. Этому способствуют и стареющие рок-звезды, сохраняющие «крутизну», и неуемная энергия беби-бумеров. Как бы то ни было, исключать пожилых из числа тех, кто носит эту одежду, становится все труднее. Но важно помнить: несмотря на изменения, индустрия моды по-прежнему ориентирована прежде всего на молодых, что особенно заметно по тому, как продают и рекламируют джинсы.
Возможно, последним барьером на пути к полной универсальности денима остается предубеждение против полных людей в джинсах. Похоже, оно все еще довольно распространено. В главе 1 мы приводили истории тех, кто переставал носить джинсы, набрав вес, или, наоборот, считал их наградой за похудение. Но даже это предубеждение, кажется, угасает. Любой, кто бывал в США, знает, что джинсы легко становятся повседневной одеждой тех, кого в Великобритании и континентальной Европе сочли бы очень полным. Когда исчезнет и это неприятие объема, не останется ни одного варианта человеческой телесности, который считался бы неподходящим для синих джинсов. В этот момент вполне уместно говорить о постсемиотичности джинсов – в том смысле, что они перестают означать принадлежность к какой-либо социальной страте или группе1.
Процесс, в ходе которого джинсы становятся постсемиотическим типом одежды, еще не завершен, и сохраняется как минимум одно заметное различие: «обыкновенная женщина» существенно отличается от «обыкновенного мужчины». Для женщин надевать джинсы, чтобы полностью выйти из отношений и с модой, и с требованием одеваться по случаю, было бы совсем не типично. Как мы увидели в главе 3, ценность этой одежды для многих женщин заключается в их способности сглаживать модные противоречия: между конформизмом и индивидуальностью, между похожестью и отличием в более широком смысле. Чаще джинсы выступают нейтральной основой или базой, а разнообразие вносится с помощью верха, обуви и аксессуаров. Поэтому обладание джинсами вовсе не снимает тревоги по поводу того, в чем выходить в клуб или идти на работу. Лишившись собственной знаковости, они с одинаковой легкостью становятся и повседневными, и нарядными в зависимости от того, как их дополняют топом, ремнем, обувью. Похожего эффекта добиваются и выбором определенного кроя, например скинни.
С детства джинсы были постоянной величиной в жизни Флоренс: это вещь, в которой она всегда чувствовала себя комфортно, и при этом в джинсах оставалось достаточно модной динамичности, чтобы сохранять интерес к ним. Она вспоминает комбинезоны из денима из «Ангелов Чарли», которыми восхищалась в восемь лет, и джинсы-клеш. С возрастом девушка осознала, что ее мать также постоянно носит джинсы, и захотела отличаться от нее. Это оказалось несложно: раз мать всегда покупала дешевые стандартные, Флоренс стала выбирать брендовые модные вроде Levi’s. Сегодня у нее пять пар, плюс укороченные джинсы и джинсовые юбки. Комбинируя их с широким набором аксессуаров, она может сделать их подходящими под любой формат. Она постоянно говорит о том, как сделать джинсы более нарядными или более простыми. В первом случае достаточно будет надеть синие джинсы с черным блестящим топом и высокими ботинками. Только синие джинсы обладают такой пластичностью: цветные (например, черные) нет. Флоренс ясно понимает, что игра с сочетаниями не только означает возможность всегда оставаться достаточно модной, сохраняя при этом одни и те же джинсы, но и разрешает ее личное противоречие между индивидуализмом и конформизмом, между слиянием с толпой и выделенностью из нее.
Разговор резко меняется, когда речь заходит о ее муже. В его жизни джинсы еще более вездесущи: если есть возможность, он не носит ничего, кроме них. Но в отличие от Флоренс он вовсе не пытается соотносить свои джинсы с модой или какими-то различиями. Наша собеседница рассказывает: «Я пыталась одеть его помоднее, но он упирается. Говорит: „Мне не шестнадцать. Это для шестнадцатилетних, не для меня“». На нем всегда только то, что она считает скучными джинсами, которые носят все мужчины среднего возраста: базовые светло-синие Levi’s. С ними связан тот самый эффект Джереми Кларксона, о котором речь шла раньше. Примерно так же обстоит дело и с детьми. Дочери она может предложить гораздо больше вариантов модной одежды, а вот с сыном ей трудно придумать что-то кроме денима. Ей понятна позиция мужа, но в его одержимости джинсами она видит скорее отказ от различий, а не результат реального дефицита выбора в магазинах.
Это подтверждает тезис из главы 2. Женщина не может оставаться незаметной, постоянно надевая один и тот же тип джинсов, как это зачастую удается мужчинам. Ей, вероятно, придется оказаться в нескольких различных ситуациях, каждая из которых требует своего типа джинсов. Поэтому ей нужно найти те, которые подойдут для этих конкретных ситуаций, если она хочет оставаться обычной в целом. С мужчинами обычно все по-другому. Орун не носит джинсы на работе и в индуистский храм, но, как отмечает его жена, весь остальной гардероб состоит из практически одинаковых джинсов, потому что в остальное время он носит только их. Для Ричарда джинсы настолько базовая вещь, что приобретение одежды сводится к покупке сразу нескольких пар. Отдельный феномен, характерный только для мужчин, – исключительная универсальность Levi’s. Мы встречали мужчин с прозвищами «Левайс» или просто «Джинсы», потому что они носят только их. Этот эффект повсеместности во многом держится на базовой модели 501. Некоторые мужчины, кажется, родились и умрут в этой модели. Выражение «даже мертвым меня ни в чем другом не увидишь» здесь можно понимать почти буквально. (Впрочем, нам встретился и такой участник исследования, который долгое время придерживался этой модели, но однажды открыл для себя джинсы Wrangler, влюбился в них и с тех пор носит только их.)
Разумеется, есть и женщины, чье понимание универсальности ближе к мужскому. Одна информантка рассказывала о периоде, когда джинсы полностью захватили ее жизнь: они идеально подходили для работы, например на полу при обслуживании банкоматов. Со временем удобство переросло в жесткую логику повседневной одежды без отклонений. Никаких парадных джинсов и попыток сделать образ более нарядным с помощью топа и аксессуаров: просто обычные джинсы, ботинки, чистый верх, и так на все случаи жизни. Такой взгляд почти совпадает с мужским пониманием обыденного.
Точно так же нам попадались мужчины, которые были обыкновенными в том смысле, который мы только что охарактеризовали как женский. По словам одной участницы интервью, ее муж одержим джинсами: он не носит ничего другого и имеет их два или три десятка. Она говорит, что все эти джинсы синие, но отличаются друг от друга: «Иногда с какими-то коричневыми необычными узорами, иногда с разными видами потертостей и разрывов. В каждой паре есть какая-то особенность». Как и у большинства опрошенных женщин, дело не только в разнообразии, но и в стремлении подбирать одежду к случаю: «Если он идет в клуб, то надевает джинсы с рубашкой, пиджаком и туфлями. Если же это повседневная одежда, то он может надеть их с кроссовками».
Все, что сказано в этой главе – как, впрочем, и обобщения, сделанные в предыдущих главах, – легко оспорить. Это частичные обобщения, оставляющие место для вариаций и возражений. Будь это исследование в области естественных наук, любой наш вывод оказался бы неверным, потому что если в любой день половина населения Великобритании наденет джинсы, найдется несчетное число исключений. Но мы изучаем социальные, а не естественные науки; наша задача – уловить главную тенденцию и настаивать на ее значимости, несмотря на исключения. В данном случае, опираясь на собранные данные, мы утверждаем, что джинсы приближаются к постсемиотическому статусу. Это не означает, что такой статус когда-либо будет полностью достигнут и все вдруг начнут соответствовать этому обобщению. Разумеется, кто-то покупает дизайнерские джинсы. Нас же больше интересует другое: на улицах, где мы проводили исследование, почти никто их не носит – даже те, у кого они есть.
Постсемиотическое состояние – лишь одна сторона нашей аргументации в теории обыденного. Другая основывается на раннем этнографическом исследовании Вудворд выбора женщинами повседневной одежды (Woodward 2007), ставшем одним из поводов для нашего нового исследования. Тогда выяснилось: деним можно считать своего рода дефолтной одеждой, позволяющей просто одеться и выйти из дома утром. «Дефолтность» здесь означает типичную ситуацию: женщина сначала решает надеть что-то другое, обычно более индивидуальное, но, посмотрев на себя в зеркало и не будучи уверенной в том, как будет выглядеть, снимает это и надевает джинсы. Многие информантки подтверждали этот сценарий. «Иногда я готовлю одежду накануне. В тот раз я решила, что утром надену кофту и юбку. Юбка была длиной вот до сюда. Утром посмотрела на одежду и поняла, что что-то не так. Кофту хочу надеть, а в юбке сегодня будет некомфортно. Так что я взяла мешковатые джинсы. Я же на работу иду, мне нужно чувствовать себя комфортно». Роль джинсов в гардеробе отчасти связана с частотой носки: по мере длительного ношения они смещаются в структуре гардероба и приобретают иной смысл. Такой дефолтный режим можно понимать как сигнал, что женщине не особо важны одежда и внешний вид. Но, как замечает Стиви, говоря о своей девушке, она нередко в итоге выбирает джинсы именно потому, что ей очень важно чувствовать уверенность в своем внешнем виде, выходя из дома.
Когда джинсы становятся дефолтным выбором, это порождает особую привязанность к ним – люди не готовы их выбрасывать. Вот как говорит Шарлотта: «Да, [они] как своего рода подушка безопасности. Ты не можешь их выбросить, потому что носишь почти все время». Невозможность отказаться связана с идеей вневременности: эта одежда всегда будет оставаться в моде, а покупать ее проще, поскольку не так критично, если посадка не идеальна. Другими словами, выявляется связь между использованием джинсов в качестве выбора по умолчанию и идеей, что они одновременно повсеместны и неприметны. Значит, джинсы достигли немаркированного статуса еще и во времени. Таким образом, они обретают парадоксальный статус одежды, которая является модной именно потому, что всегда в моде, по сути сводя на нет зависимость моды от изменений или привязки к конкретному моменту. Джинсы вневременны и не имеют возраста.
Различие между мужчинами и женщинами, о котором шла речь выше, может не только проявляться в дефолтном режиме, но и усиливать его. Одна информантка рассказывает о муже: «Я говорю: „Не знаю, что надеть“. А он: „Надень джинсы“. Ну правда, это всегда старые добрые джинсы, да?» Легко представить, что для многих мужчин джинсы привлекательны именно потому, что позволяют избежать «женских» тревог по поводу того, что надеть. Это стереотипная картина гендерных отношений, но полученные данные показывают, что по крайней мере на наших улицах она все еще типична. Причем женщины не всегда против такого подхода, ведь ответственность за стирку и уборку по дому обычно остается на них. В итоге получается: бабушки и дедушки ходят в джинсах, детям достаточно, чтобы всегда была чистая пара джинсов, муж вообще ни во что другое не переодевается, и весь цикл домашней стирки упрощается до бесконечного закидывания джинсов в машинку, причем гладить их не требуется. Так что женщинам, возможно, и хотелось бы, чтобы муж и дети выглядели менее скучно и обыкновенно, но с точки зрения бытового труда у этого есть очевидные плюсы.
Еще один пример – школьная форма. В прежних исследованиях, которые Миллер проводил на лондонских улицах (Miller 1998), удивительным оказалось, что большинство родителей предпочитают, чтобы в школе носили форму, тогда как учителя часто возражают против нее, главным образом по либеральным соображениям. Для родителей это вопрос удобства и способ избежать возникающих статусных гонок, когда в игру вступает мода. Благодаря единообразию в одежде родители избавлены от ежедневной необходимости думать, что же ребенок наденет в школу. Форму легче стирать и чинить – а это неизбежно потребуется, поскольку дети могут порвать одежду или протереть коленки. Несколько человек вспоминали, что именно по этим причинам они поощряли детей носить джинсы как своеобразную униформу. В одном случае дети потом взбунтовались и отказались носить их вообще. В других – днем ходили в форме, но, вернувшись домой, сразу переодевались в джинсы, так что те становились одновременно и отказом от унификации, и ее продолжением. Один подросток рассказывал, что в шестом классе, где формы уже не было, им даже рекомендовали носить джинсы. Идея формы нравилась не только родителям: многие дети тоже понимали, что без нее начинают нервничать из‑за конкуренции и опасаться поводов для насмешек. В шестом классе носить настоящую форму уже как будто не по возрасту, и джинсы решают эту проблему, выполняя функции униформы и формально ею не являясь.
Отсюда уже недалеко до более общего тезиса о вездесущности джинсов. Как сказал один из участников исследования, «с джинсами можно о многом не беспокоиться. По ним невозможно определить ни твой класс, ни доход… Это современная униформа». Для взрослых мотивация во многом та же – тревога надеть что-то не то. Другой собеседник формулирует так: «Люди сначала замечают, что ты надел, а потом уже узнают, кто ты такой. Это первое впечатление». И продолжает: «В джинсах все выглядят хорошо до определенного возраста, скажем, до пятидесяти. И никто не станет критиковать тебя за выбор». Для него джинсы «безопасный вариант». Он замечает, что кому-то из девушек джинсы могут показаться привлекательными. Но для большинства они скорее «ни привлекательные, ни отталкивающие. И тогда смотрят уже на тебя и думают: „Хм, с ним можно познакомиться“».
Ощущение вездесущности закрепляется за джинсами еще в школе как за псевдоуниформой. В колледже оно ничуть не ослабевает, а иногда даже усиливается. И, как будет видно дальше, это ощущение становится важнейшим для обычной домохозяйки, обычного работника или в случае, когда хочется просто расслабиться. Наконец, на пенсии джинсы идеально подходят для садовых работ. Иными словами, на каждом жизненном этапе есть свои условия, делающие джинсы не просто повсеместными, а особенно уместными именно в этот период. Обобщая, мы можем сказать, что джинсы умудряются не маркировать ни возраст, ни стадию жизни.
Если сложить сделанные наблюдения – джинсы как постсемиотическая вещь, как униформа, как дефолтный режим, как вездесущая одежда, – можно подтвердить финальную мысль предыдущей главы: джинсы выполняют экзистенциальную работу, давая человеку опыт, близкий к утрате самоосознанности. Участники интервью формулировали это по-разному: «Такая штука: утром встаешь, надеваешь одежду, а это джинсы. Понимаете? Даже не думаешь. Просто надеваешь». Существуют различные версии этого чувства, от «не нужно думать» до автоматизма действия, как при завязывании шнурков: «Если не идешь в какое-то особенное место, джинсы удобны, потому что их быстро надевать: всегда знаешь, с чем их носить. Я, наверное, одну и ту же пару ношу чаще остальных». Кто-то сказал, что джинсы представляют режим «отключения», ведь можно отключиться от школы, отключиться от работы и так далее: «Их классно надевать после школы: они обозначают границу между серьезной школой и возвращением домой, отдыхом». Для женщин это «не думать» чаще звучало про сам процесс одевания; мужчины говорили так же, но про покупки: «Я просто захожу в магазин Levi’s, потому что не хочу ничего усложнять… Раньше я вообще не любил выбирать одежду». Этот идеал автоматизма часто воспринимается как маленькая победа над бременем рефлексии.
Завершая аргументирование нашей идеи, продемонстрируем, что это качество обыденности натурализуется, как если бы оно было присуще самой одежде и/или самим людям. Для большинства респондентов повсеместность джинсов естественным образом вытекает из того, что они считают их фундаментальной природой, неотъемлемым свойством. Снова и снова люди называли в интервью одну из главных причин, по которой носят джинсы: они подходит ко всему – к любому цвету и типу одежды. В ответ мы просили представить, что они носят пару брюк из другого материала, но точно такого же цвета индиго, как джинсы, а затем спрашивали, подходят ли они к любой другой одежде или любому другому цвету. Наши собеседники обычно немного задумывались, но затем всегда отвечали, что такие брюки не будут сочетаться с таким количеством цветов или типов одежды, как джинсы. Затем мы просили представить джинсы из денима, но не синего цвета. Будут ли эти джинсы сочетаться с другими цветами или тканями? И снова ответ обычно отрицательный. Эти два вопроса и ответы на них показывают: утверждение о сочетаемости синих джинсов со всеми другими предметами одежды не может быть основано ни на свойствах джинсовой ткани, ни на свойствах индиго. Их можно сочетать практически с чем угодно в силу постсемиотической незначимости – качества, которое они приобрели. Нет ничего, с чем другие предметы одежды не могли бы контрастировать или сочетаться. Когда синие джинсы становятся ничем сами по себе, они могут сочетаться с чем угодно. И этот факт является окончательным доказательством обретения ими постсемиотичности. Но обладатели джинсов не осознают его. Они всегда настаивают на том, что высокая сочетаемость должна быть свойством синих джинсов, и оказываются весьма удивлены, когда мы показываем, что это не так.
Если мы переносим атрибуцию вездесущности с предмета на людей, джинсам приписывается еще одно качество – радикальный эгалитаризм: «Джинсы для всех. Это замечательно. И для малышей, и для детей. И даже для пожилых людей». Вот та обыденность, с которой многие хотят себя ассоциировать. Но, как и подобает понятию «обыденный», эта идентификация редко является утвердительной или активной формой ассоциации. Радикальный эгалитаризм не та концепция, которая могла бы сразу прийти на ум участникам исследования. Скорее это тихое признание в собственной обычности, в своем неприметном месте среди других людей. Один из способов это обозначить – покупать джинсы в Marks & Spencer. По крайней мере, для мужчин они заслужили репутацию немодных и незначительных, к большому разочарованию отдела маркетинга компании. Двое респондентов отметили это. Один сказал: «По моему опыту, юристы довольно конформистски настроены. Униформа там действительно представляла собой джинсы и джемпер от Marks & Spencer или что-то в этом роде. Джинсы были основой». А женщина примерно пятидесяти лет, работающая в школьной столовой, нашла решение в Marks & Spencer, перебрав двенадцать разных пар в попытке найти ту, которая была бы достаточно обычной. Она хотела, чтобы джинсы воплощали комфорт, как описано в последних двух главах, то есть не отличались ничем особенным. Они подходили к ее скромной обстановке дома и простому, непритязательному стилю.
Интервьюируемый говорит: «Джинсы просто удобные. Они ко всему подходят». Очевидно, что именно поэтому он почти постоянно их носит. Однако в этом высказывании стирается граница между двумя утверждениями: джинсы подходят ко всему и сам человек подходит всем. Джинсы воплощают идеал простого, непосредственного, обычного человека – дружелюбного и безобидного; его можно включить в «молчаливое сообщество», о котором шла речь во введении. Джинсы не причиняют беспокойства ни физически, ни социально. Это частая позиция «средней группы», тех, кто уже не молод, но еще не стар, – работников и домохозяек. Вики говорит об этом прямо: «Я стала носить деним, когда захотела меньше выделяться… Я правда хотела, чтобы на меня меньше смотрели, и после этого стала конформисткой». Ее решению предшествовали две вещи: отказ от стиля предыдущего подросткового периода, когда она была готкой, и год жизни в Китае, где на нее, по ее словам, все время пристально смотрели. «Я хотела быть менее заметной и в одежде соответствовать тому, что носили другие, а это в основном были джинсы». Другая женщина свою позицию объясняет так: «Мне нравится Marks & Spencer. У них хороший бренд, аккуратная строчка. Отличное соотношение цены и качества. Думаю, это от воспитания. Мы росли в неполной малообеспеченной семье. Так что всегда ищем распродажи, считаем бюджет. Никогда особо не шиковали и сейчас такие же. Берем вещи по скидкам».
Очевидно, Marks & Spencer обозначает своего рода гиперобыденность, так же как известная модель Levi’s 501 обозначает для мужчин гипервездесущность. Однако большинству не нужно прибегать ни к тому, ни к другому. Когда речь заходит о синих джинсах, выясняется, что большинство респондентов едва ли знают, что именно носят. Они не могут назвать ни марку, ни место покупки, ни что-либо еще. Одна из самых примечательных находок исследования – насколько мало люди знают о вещи, которую носят чаще всего: не только не помнят бренд, но даже то, брендовая вещь или нет. Джинсы носят потому, что это просто одежда, такая же обыкновенная, как и люди, которые их надевают, – обычные люди, ничего особенного, и даже не особенно обычные, без всякой гиперобыденности.
Уместный вопрос скептика к любой академической работе: «И что с того?» Должна ли нас удивлять цель – быть обычным? И так ли это важно? До сих пор мы сосредотачивались на изучении способов, как люди и джинсы достигают обыденности в современном мире. Остальная часть книги покажет, почему это имеет значение. Позже мы обратимся к академическим и философским аргументам о важности обыденного, но в следующей главе останемся в рамках этнографии: сперва нужно установить, что обыденность очень многое значит для людей, о которых мы писали. Нам предстоит показать, как и почему люди добиваются статуса обычного человека и насколько достижение обыденности важно – часто в положительном смысле – для их жизни в широком смысле. Есть причины, по которым джинсы были выбраны как средство достижения указанной цели; но нам еще предстоит понять, в какой именно битве они помогают нам бороться и побеждать.