Несмотря на широкий круг людей, у которых мы брали интервью, одно и то же слово звучало вновь и вновь: для большинства важнее всего, чтобы джинсы были просто комфортными. На первый взгляд это обстоятельство будто сводит на нет все факторы, о которых речь шла ранее. Однако при ближайшем рассмотрении, казалось бы, однозначное слово «комфорт» оказывается и многозначным, и по-настоящему важным. Понятие комфорт включает в себя гораздо больше, чем просто ощущение от ткани, поскольку это физическое ощущение также кодирует представление о том, что кажется подходящим или уместным для конкретного человека. Кроме того, далее мы покажем, что воспринимаемое как естественное на деле таковым не является. Нам нужно исследовать процесс, который в социальных науках называют натурализацией, – как изначально произвольное начинает казаться естественным, очевидным и само собой разумеющимся.
В интервью слово «комфортно» быстро оформилось как базовая легитимация ношения джинсов. Участники исследования раз за разом возвращались к нему, объясняя, почему им нравятся те или иные джинсы: «Мне в Levi’s комфортно», «они комфортно сидят». И посадка, и комфорт – крайне индивидуальные параметры, которые могут не совпадать с критериями промышленного производства. На стадии разработки, конечно, тоже задаются вопросы о посадке и комфорте, но возможности производителя вносить изменения в модель ограниченны. Для потребителя же это вопрос приспособления: приходится жить с уже готовыми вещами и искать ту, что совпадет с его представлением о «правильной посадке» и «комфорте».
Для наших информантов комфорт —вполне разумное и достаточное основание для выбора одежды. Когда люди объясняют, что значит это слово, становится ясно: оно кажется убедительным, поскольку описывает физическое взаимодействие между вещью и телом. Комфорт преподносится как вопрос телесного ощущения, якобы напрямую определяемого свойствами одежды. Это, в свою очередь, связано с окружающей средой. Часто о комфорте говорят, указывая на то, что причиняет дискомфорт. В Британии такие разговоры почти неизбежно выходят к теме погоды. Многие заявляли: «Только не летом», «В жару джинсы не ношу».
Подавляющее большинство женщин считают деним неподходящим для жары: он плотный и может стеснять движения. В частности, многие отмечали, что летом носят юбки чаще, чем зимой, чтобы ноги не были скованы тканью. Однако, как видно из приведенных цитат, встречались и противоположные мнения: некоторые, хотя их меньшинство, считали деним более пригодным именно для жары. Те, кто жил в теплом климате или родился в теплых странах, часто говорили, что джинсы совершенно неуместны в австралийскую или турецкую жару, но при этом замечали, что в тропических странах их, похоже, носят чаще, чем в Великобритании. Иными словами, логика комфорта не всегда определяла реальные практики ношения.
На практике большинство людей носят джинсы как минимум периодически в течение всего года. То же самое касается дождя. Большинство участников считают деним менее подходящим для дождливой погоды, поскольку он впитывает воду и сохнет дольше других тканей: «В дождь джинсы – это определенно худший вариант. Они становятся холодными и мокрыми и сохнут вечность. Терпеть такое не могу». Некоторые, напротив, утверждали, что деним лучше защищает от дождя. При этом почти все считали джинсы подходящими для жизни в Лондоне, хотя и признавали, что в Британии дожди идут особенно часто. Встречались и нюансы: один участник, например, считал мешковатые джинсы непригодными для дождя, а скинни – вполне подходящими: они меньше волочатся по земле и не так намокают в лужах.
Хотя существует связь между свойствами ткани и ее реакцией на воду или теплорегуляцию тела, эти свойства сами по себе не определяют и не объясняют, почему люди предпочитают носить джинсы. К примеру, и те, кто считает деним пригодным для дождливой погоды, и те, кто считает его неподходящим, апеллируют к одним и тем же категориям – комфорту и практичности. Эти аргументы подаются как сами собой разумеющиеся и неопровержимые, поскольку якобы основаны на физических свойствах ткани. Предполагается, что «никто в здравом уме» не станет носить одежду, в которой слишком жарко или мокро. Аналогичные аргументы приводятся в отношении пригодности джинсов для определенных профессий или видов деятельности. Например, один говорит, что джинсы идеальны для грязной работы или физического труда: «Я нахожу их комфортными, и для нашей работы они очень практичны. Они практичны для дежурных в столовой – если пачкаются, их легко чистить». Другой отмечает: «Они износостойкие, их не нужно часто стирать! [Смеется.] Это просто комфортная одежда, которую можно надеть». Но третий интервьюируемый объясняет: «Иногда в них может быть некомфортно: если долго сидишь в поезде или где-то еще, они становятся липкими». Последовательность здесь необязательна. Тот же человек, который отмечает дискомфорт, признает, что его жена предпочитает джинсы и «любит носить их в путешествиях». Столкновение противоположных позиций заставляет его понизить статус своего мнения с универсального до личного предпочтения: «Не знаю, мне лично некомфортно путешествовать в джинсах».
При ближайшем рассмотрении представление о практической связи джинсов с их свойствами принимает одну из двух противоречивых форм. Первая: эта одежда удобна не потому, что лучше скроена или точнее учитывает фигуру их обладателя, а потому, что людей меньше беспокоит, как деним выглядит на теле. Посадка становится менее критичной, что и создает ощущение комфорта. Вторая форма отсылает к концепции посадки, рассмотренной в предыдущей главе: для подлинного комфорта необходимо найти джинсы, которые в точности соответствуют физическим параметрам владельца, а идеалом становятся сшитые на заказ.
Следующий шаг в логике комфорта – переход от телесного удобства к простоте ухода по сравнению с другой одеждой: «Я считал и считаю джинсы очень комфортными. И невероятно практичными. За ними легко ухаживать. Постирал – кинул в сушилку, и гладить не нужно. Если перележали в сушилке, тогда, может быть, и стоит. Но чаще можно обойтись без утюга, и я так и делаю».
Джинсы действительно неприхотливы, потому что режим ухода за ними у людей иной, чем за большинством вещей (Shove 2003; Fletcher 2008). Очень часто мы слышали, что джинсы стирают заметно реже любой другой одежды, даже если носят чаще. Это, разумеется, относительно. Одни участники исследования стирают все, что надели, после каждого выхода из дома, но для джинсов делают исключение: их можно надеть два-три раза подряд. Другие стирают одежду раз в неделю, а джинсы каждые три недели. Обоснования различны. Как сказал один информант, «они лучше отталкивают грязь». От джинсов не ждут той же безупречности, какой ожидают от других вещей: небольшое пятно не воспринимается как проблема. С этим связан еще один аспект неприхотливости: большинство не гладят джинсы, даже если гладят остальные брюки. Как обычно, общее правило содержит исключения – некоторые все же гладят деним, особенно матери для своих детей. Но в целом требования к глажке джинсов значительно ниже, чем к другой одежде.
Идея, что джинсы можно пачкать сильнее и что это не так существенно, тесно связана с их пригодностью для работы и подкрепляется представлением о дениме как о прочной, жесткой ткани. Разумеется, эта характеристика сопровождает джинсы с момента их появления. Напомним: Ливай Страусс запатентовал заклепки в местах, где брюки чаще всего рвутся при тяжелом физическом труде в сельском хозяйстве и на рудниках. То же касается самой ткани: изначально деним выбирали именно за его жесткость и устойчивость к разрывам. Образ «выносливой» ткани жив и сегодня. Один интервьюируемый рассказывал, что ездил на мотоцикле в джинсах, поскольку не мог позволить себе кожаные штаны. Другой отмечал: «Когда я работал на объекте инженером, носил джинсы просто потому, что материал износостойкий. За что-то зацепишься – не обязательно порвешь, а обычные брюки, скорее всего, да». По этим же причинам в джинсах комфортно возиться с детьми или работать в саду. Например, один из информантов объясняет: «Только когда у меня появились дети, я стал носить джинсы. Их можно просто накинуть… Они могут пачкаться, и чем грязнее, тем лучше. С детьми в них комфортно. Именно с появлением детей я по-настоящему оценил джинсы». Здесь слово «комфортно» фактически описывает функциональность.
Последнее следствие логики практичности, прямо противопоставляющее джинсы моде и стилю, – представление об их долговечности. Примечательно, что ее объясняют не прочностью денима, а, наоборот, его мягкостью: со временем хлопок разнашивается, становится мягче и лучше подстраивается под фигуру и привычные движения тела. О долговечности большинство информантов говорят уверенно: вспоминают «вечные» джинсы, годами висящие в шкафу, или рассказывают, как покупают новые взамен изношенных. Джинсы служат дольше, хотя их носят чаще. Положение «вне моды» делает их невосприимчивыми к факторам, которые вынуждают обновлять гардероб. Для мужчин, особенно тех, кому шопинг кажется обузой, это усиливает ощущение комфорта: джинсы освобождают от неприятной задачи. Так «комфорт» начинает пониматься шире – как возможность «не заморачиваться». Тот факт, что большинство покупают джинсы не премиальных марок, а в магазинах массмаркета или супермаркетов, усиливает идею «дольше носишь – меньше тратишь». Джинсы становятся практичной вещью, поддерживающей бюджет, а не обременительным расходом.
Вся эта аргументация легитимирует выбор джинсов как преимущественно прагматичный. В результате людям кажется, что их предпочтение имеет естественную логику, вытекающую из свойств денима и его взаимодействия с окружением. Оно сводится к телесному ощущению комфорта. «Естественное» здесь означает прежде всего инструментальное, функциональное отношение к миру. Исторически эта логика стала возможной благодаря штанам из прочного хлопка с заклепками. Сегодня она распространяется и на джинсы с заметным добавлением эластана (особенно в женских моделях): такой деним легче и значительно менее жесткий. Но идея растяжимости вполне укладывается в представление о практическом комфорте. Более того, почти все купленные респондентами джинсы прошли обработку, смягчающую ткань. Иными словами, хотя в ассортименте остаются объективно более прочные варианты, современный деним уже не тот, что прежде. Тем не менее это не подрывает ни приписываемую ему, ни реально ощущаемую связь джинсов с практическим комфортом.
При пристальном рассмотрении многие оправдания выбора джинсов оказываются тавтологичными. Свойство становится естественным лишь потому, что его таковым называют. Возьмем идею практичности джинсов: их реже стирают и гладят, они «лучше берегут от грязи». В дениме нет абсолютно ничего, что позволяло бы гладить его меньше, чем, скажем, вельвет. В цвете индиго нет природной склонности лучше выглядеть грязным, чем просто черный. Нет ни одной причины, по которой альтернативное человечество не могло бы, наоборот, фетишизировать деним как ткань, требующую безупречной чистоты и опрятности, а темно-серую шерсть костюмов считать естественно практичной именно потому, что на ней незаметны пятна. Собственно, неочевидно и то, что грязь на индиго менее заметна, чем на черном или сером.
Та же проблема возникает с представлением о долговечности: джинсы носят дольше, потому что допускают потертый и поношенный вид в большей степени, чем у другой одежды. Да, у денима есть специфический способ старения, связанный с окрашиванием и переплетением: со временем белые волокна проступают сильнее, а ткань смягчается. В результате состарившиеся джинсы радикально отличаются от новых – они мягче на ощупь и выглядят иначе. Но это могло бы повлечь противоположный эффект. Поскольку выцветание быстрее делает возраст джинсов заметным, их можно было бы счесть менее долговечными – требующими замены раньше, чем другие брюки, у которых следы износа проявляются медленнее. Обычно, когда одежда выглядит потрепанной, ее считают непригодной и выбрасывают. Значит, существует альтернативная логика: учитывая склонность денима к выцветанию, джинсы могли бы считаться менее долговечными, чем иные брюки. Мы видели, что современные джинсы часто шьются из более легкой и не особенно прочной ткани; на каждый аргумент типа «джинсы хороши для такого-то климата» находится противоположный; на каждого, кто находит комфорт в плотной посадке, найдется тот, кто понимает комфорт как свободу движений – джинсы не обязаны плотно облегать тело. Такое разнообразие плохо согласуется с пониманием комфорта брендами: например, Wrangler и Replay предлагают так называемую «комфортную посадку» (comfort fit), трактуя комфорт как бо́льшую свободу по сравнению со стандартной. Неудивительно, что это расходится с потребительскими определениями: как мы увидим, для людей комфорт и посадка зависят от социальных ситуаций не меньше, чем от физических свойств вещи.
Итак, почти все сказанное о комфорте джинсов, их практичности и прагматичности происходит не из внутренних качеств денима, а из нашего отношения к этой ткани и цвету индиго. Решение, какой материал лучше выглядит отглаженным, столь же произвольно, как эстетика элиты, полагающей, что лен «должен» иметь заломы, хотя это не продиктовано свойствами самого льна. То же касается приравнивания комфорта к правильной посадке. Джинсы представляют крайности: от самых узких скинни до самых свободных мешковатых. Новые джинсы из тяжелого стопроцентного хлопка объективно шероховаты и колючи по сравнению, скажем, с полиэстером. Мы могли бы ожидать, что их сочтут особенно некомфортными.
Слово «комфорт» будто бы означает несущественность всех вопросов внешнего вида, моды и культурной уместности и возвращает нас к чистой практичности. На деле это почти полностью иллюзия. Она работает потому, что исторически между джинсами и практичностью действительно существовала связь. Но почти каждое современное утверждение о практичности или удобстве джинсов при ближайшем рассмотрении оказывается высказыванием об их внешнем виде и культурных ассоциациях без прочного практического основания. Описанное нами и есть процесс натурализации: культурное и произвольное начинает восприниматься и переживаться как естественное и бесспорное. Люди всерьез верят, что джинсы не требуют глажки, служат дольше и могут быть грязнее из‑за физических свойств денима. Как мы отмечали, нет причин, по которым в другом обществе или в другое время нельзя было бы приписать дениму «естественные» свойства противоположного содержания. Но как только натурализация свершилась, джинсы действительно обретают все приписываемые им характеристики. И именно поэтому в них действительно комфортно.
Сложность идеи о практическом удобстве джинсов становится еще заметнее, если обратиться к другому значению слова «комфорт»: ощущению человеком себя на публике, в присутствии других.
Многие участники прямо говорят о необходимости выглядеть приемлемо под взглядом окружающих и о том, что особенно важно для их способности чувствовать себя комфортно. Сьюзен формулирует это так: «У тебя могут быть нарядные брюки, но они не такие удобные, как деним. Бывает, думаешь: „Мне нужно чувствовать себя комфортно весь день, чтобы войти в нужное состояние“, – и тогда просто надеваешь джинсы. То есть речь о состоянии ума. Чтобы надеть это платье, мне нужно соответствующее состояние – иначе оно будет „сидеть“ неправильно. И я буду чувствовать себя неуютно». Люди признают, что им неловко под чужим взглядом, даже если бы предпочли от этого откреститься. Один из информантов заявляет: «Я надеваю джинсы, чтобы выглядеть на определенном уровне, чтобы меня не „понизили“ из‑за другой одежды. Не то чтобы мне это сильно важно. Просто так спокойнее». Другой добавляет: «Главное – надевать то, в чем тебе комфортно», – и тут же подчеркивает: «Люди будут смотреть, а я скажу: „ну и что“». Как и в классической теории моды (Зиммель 1996; Уилсон 2012), здесь есть парадокс: одновременно работают конформность и индивидуальность. При этом многие исходят из того, что беспокойство об уместности характерно почти для всех: «Где-то в джинсах появляться нельзя. И наоборот, на улице видно: если молодой человек носит джинсы определенным образом, ему будет не по себе в некоторых районах Лондона. Скажем, в Пимлико или Вестминстере он почувствует дискомфорт из‑за собственного выбора одежды».
Для молодых людей вечеринка – типичный случай, когда важно не чувствовать себя неловко. Здесь видна связь с «практическим» комфортом: «Бывало, приходил куда-нибудь и думал: лучше бы я был в джинсах. В клубе или баре в них легче, свободнее, лучше танцевать», – или: «Если это домашняя вечеринка, надену джинсы… Потому что так удобнее. На домашних вечеринках никогда не знаешь, что случится, – может, придется уходить. Хочется чувствовать себя комфортно и быть готовым ко всему». Для одних «уместные» джинсы – это жест конформности; для других – напротив, приоритет субъективности, противостоящей давлению правил: «На вечеринке нет строгого дресс-кода. Надевай то, в чем тебе комфортно, что тебе нравится, а не то, что нравится другим; не обязательно следовать за ними. Хочу прийти в джинсах – приду в джинсах. Никто не запрещает». Важно, что вновь звучит слово «комфорт»: с точки зрения субъективного опыта это означает полное совпадение с ситуацией. Но совпадение может означать противоположности: человек носит то, чего от него ожидают другие, и человек носит то, что хочет сам, независимо от мнения окружающих.
Можно было бы предположить, что в слове «комфорт» уживаются две совершенно разные семантики: одна означает телесные ощущения и практические соображения, другая – ощущения человека в социальной среде. На практике оказывается, что понятие комфорт куда многослойнее, чем допускает его рекламное употребление. Однако у нас есть веские причины отказаться от такого дуализма и увидеть в этом принципиальный момент: одно и то же слово, обозначая физическое удобство, одновременно говорит о социальном спокойствии. Мы полагаем, многим знакомо состояние: ощущение неуместности и дискомфорта в социальной ситуации быстро приобретает телесное измерение, в крайних проявлениях становясь похожим на тошноту. Оно особенно явно проявляется у молодых людей, которые пришли на вечеринку в неподходящей одежде и чувствуют острый дискомфорт вплоть до физического недомогания. Важность термина «комфорт» как раз в том, что он стирает границу между двумя, казалось бы, разными доменами.
Этой же логике подчиняется и материал третьей главы. По умолчанию предполагается, что мода и комфорт – взаимоисключающие и едва ли примиримые вещи. Но сила слова «комфорт» как раз в том, что оно «склеивает» противоречивые императивы, как видно из следующих двух реплик:
Все, что удобно. Я всегда выбираю комфорт. Я не интересуюсь модой. Так было всегда. Беру то, что мне по карману и хорошо выглядит.
Они, по-моему, очень комфортные. И простые. Да. И вполне модные. Их все носят.
Практически одновременно участники подтверждают, что комфорт противоположен моде и, по крайней мере в случае с джинсами, заключается в их совместимости с модой. Чтобы превратить это противоречие в аналитический вывод, достаточно признать: для многих женщин чувство единства с модой – неотъемлемая часть физического ощущения комфорта, ведь мода как раз и обещает, что вещи будут хорошо смотреться. В конечном счете джинсы оказываются удобными потому, что способны делать оба дела разом, практически снимая потенциальное противоречие. Точно так же на вечеринке «уместный» комфорт оборачивается и телесным благополучием – состоянием, когда можно спокойно встать и танцевать.
Сходный тезис убедительно развернут у Сассателли, которая показывает, как молодежь Милана связывает джинсы с сексуальной притягательностью (Sassatelli 2011). Идеи, изложенные в ее статье, легко переводятся в английский контекст, особенно если учесть два значения слова «посадка». С одной стороны, оно означает, что вещь хорошо сидит на фигуре – так мы употребляли термин в предыдущей главе. Но посадка часто означает также, что вещь делает тело сексуальным. Сассателли последовательно развивает три тезиса. Она начинает с вопроса о соответствии моде, который явно волнует молодежь в Милане, столице моды. Но в случае джинсов это не только вопрос конкретного стиля, бренда джинсов или моды текущего года или сезона. В отличие от большинства вещей, здесь важнее носить джинсы модно, чем носить модные джинсы. Это означает акцент на особой способности джинсов преображать тело. Джинсы мыслятся как инструмент, который сам по себе меняет вид тела: в Италии (и в Бразилии; см.: Mizrahi 2011) от них ждут подчеркнутых, приподнятых ягодиц; в Лондоне – более общего эффекта стройных ног и маскировки целлюлита. Второй шаг – Сассателли называет его «работой с зеркалом» (термин используется и у Вудворд (Woodward 2007)). «Работа с зеркалом» означает время, затраченное на изучение точного воздействия одежды на тело и понимание, как она будет выглядеть, когда человек выйдет на улицу и окажется под взглядами окружающих.
Главный эффект «работы с зеркалом» – ее влияние на уверенность человека в том, как его воспримут другие. Уверенность в своем теле (в миланском контексте – особенно относительно того, как выглядят ягодицы) становится основой ощущения собственной сексуальной привлекательности и способности транслировать ее окружающим. Как бесконечно подтверждают страницы массовых журналов, например InStyle или Cosmopolitan, степень убежденности в сексуальной притягательности собственного тела напрямую влияет на то, насколько человек действительно кажется привлекательным другим. На этом этапе идея посадки смещается от самовосприятия к восприятию окружающими – оценке человека как сексуально привлекательного.
Данный тезис легко воспроизводится в наших материалах. Например, одна участница интервью говорит: «Некоторые считают, что если поправилась, джинсы нужно перестать носить, – до рождения старшего, когда я была одинока и стройна, не то что сейчас, – я верила, что они держат форму, и до сих пор верю… Потому что в свободной одежде видно, что ты надела и сколько набрала. А когда на тебе джинсы, этого не видно». Для нее идея, что джинсы «собирают» тело, становится важнее по мере снижения доверия к своей фигуре.
Подтверждая общую связь между комфортом и уверенностью в теле, приведенный пример остается нетипичным: большинство информантов не чувствуют себя комфортно в джинсах, набрав вес. Иногда пояс подчеркивает жировые складки над талией (или «ушки», как их называли участники).
Я купила ему джинсы, но он остался недоволен. Как я сказала, он тоже прибавил в весе, у него большой живот, и [смеется] вид у него был не ахти [смеется].
У меня здесь просто огромные «ушки», и были джинсы, которые сидели довольно тесно и их прямо подчеркивали. Я посмотрела на себя в зеркало и подумала: «Зачем я их вообще надела?» У меня и так большая попа, как я уже сказала, но, по-моему, у действительно полных людей, с большим животом… Иногда джинсы делают тебя больше, чем ты есть на самом деле. Так что если у тебя лишний вес…
Эти высказывания в целом сочувственные, даже если джинсы при определенных параметрах тела воспринимаются как неуместные. Но в некоторых других ответах звучит почти открытое отвращение: «Очень полные женщины – по-моему, в джинсах они выглядят ужасно».
Жена: Иногда они идут, а у них животы свисают.
Муж: Вот это мне не нравится. Особенно у беременных. Мне приходится отворачиваться – меня прямо мутит. Правда. Это неправильно! На них джинсы, спущенные ниже пупка, выглядят нехорошо.
Вопрос лишнего веса ясно показывает: хотя считается, что джинсы устраивают их обладателя, если они уместны в той или иной ситуации, само это представление предполагает границу, охраняемую взглядами на неуместное. В данном случае у их обладателя больше нет необходимого качества – тела, подходящего для джинсов. Как сказала одна информантка, «я не выходила на улицу в джинсах, понимаете, потому что не чувствовала бы себя комфортно – к тому времени моя фигура изменилась. Морально мне было бы некомфортно их носить».
Вопрос лишнего веса определяет нижнюю границу – тех, кому не следует носить джинсы. На другом конце спектра мы видим стремление к некоему идеалу. Здесь речь уже не о джинсах с обычной посадкой, о чем шла речь в предыдущей главе, а о скинни, и идеальным считается тело, которое легко в них входит. Эту логику иллюстрирует то, что одна участница назвала «синдромом большого пальца»: джинсы надевают максимально узкие – настолько, что застегнуть их удается лишь лежа на полу примерочной, вдавливая пуговицы в петли большими пальцами. Подобные ультраоблегающие джинсы – наглядное свидетельство желания быть в моде. Разумеется, абсурдно связывать «синдром большого пальца» с идеей комфорта. Но вот парадокс: для тех, кто через это проходит, на кону стоит второе значение слова «комфорт» – социальное. Женщина терпит выраженное физическое неудобство ради того, чтобы вечером с подругами ощущать себя комфортно. Пример подтверждает сказанное ранее: комфорт работает как механизм, включающий в себя даже то, что, казалось бы, должен отвергать, – действия, воплощающие некомфортное. Теперь понятно, что процесс двунаправлен: дело не только в том, чтобы подогнать джинсы к телу, но и в том, чтобы подогнать тело под джинсы. И именно последняя установка контролируется жестче.
Как уже отмечалось, желание чувствовать себя комфортно часто оказывается главным требованием к одежде. Джинсы способны дарить это чувство лучше других вещей, потому что соединяют физический комфорт с социальным спокойствием – с тем, как человек выглядит в глазах окружающих. Люди могут опасаться, что другая вещь покажется немодной или, наоборот, что следование сарториальным тенденциям превратит их в нелепых жертв моды. Джинсы предлагают успокоить тревоги: они словно подменяют следование моде режимом практичности и естественности. Возможность подкрепить свой выбор практической логикой позволяет чувствовать себя психологически комфортнее.
Если присмотреться к механизму обретения комфорта внимательнее, становится ясно: это понятие помогает особым образом уживаться с противоречиями, что яснее всего проявляется за пределами темы джинсов – в том, как это слово употребляется в самых разных сферах жизни. Все чаще комфорт становится идеалом в политике и этике: он задает спектр, на котором человек ищет свою позицию. Например, родитель знает, что у одних подростков нет ограничений на алкоголь, у других же полный запрет. Родитель заявляет, на каком участке этого спектра находится для него комфортная позиция, когда речь идет о поведении собственных детей. Или, понимая, что партия балансирует между налогами и госрасходами, люди говорят о соотношении, которое кажется им комфортным. Идея баланса соответствует феномену Златовласки, о котором речь шла в предыдущей главе: поиск точки, когда все становится в самый раз.
В подобных случаях большинство людей демонстрируют довольно либеральное отношение к поведению других. Джинсы не исключение. Например, вопрос, где и когда уместно носить джинсы, участники исследования часто решали так: многие говорили, что сами не надели бы джинсы на религиозную службу – им было бы в них неловко. Они предпочитают традиционную южноазиатскую одежду – сари или шальвар-камиз – для мечети или храма и считают джинсы неуместными в церкви. Однако те же люди оговаривали: это их личное ощущение; им не мешает, если другие приходят в джинсах в церковь или надевают их в мечеть, скрывая длинной курткой или камизом, когда верхняя часть одежды закрывает очертания тела и снимает вопрос о нескромности. Для них важно подчеркнуть: чувство комфорта отчасти проистекает из терпимости и отсутствия предубеждений по отношению к выбору других.
Однако либерализм и терпимость редко распространяются на самих себя. Собственная зона комфорта у большинства людей оказывается довольно узкой. В их устах комфорт не столько позитивная оценка своей позиции, сколько осознание границы: стоит от нее отклониться – и сразу станет крайне неуютно. Достаточно, например, заподозрить, что на тебя смотрят другие люди, и тут же возникает дискомфорт. Обычно предполагается следующая траектория: стартовая зона комфорта невелика, затем по мере взросления она стабилизируется и расширяется. Считается, что подростки испытывают большую, чем родители, тревогу по отношению к телу и внешности. Процесс, в ходе которого человек начинает чувствовать себя комфортно с самим собой, идет очень постепенно. Нередко он растягивается на годы, если не на десятилетия, и в идеале ведет к расширению зоны комфорта.
Полученные данные показывают, что джинсы часто становятся неотъемлемой частью работы над собой. Это происходит благодаря процессу объективации (Miller 1987), который Вудворд применяет к практикам одевания как к способу ставить под вопрос и конструировать «я» через материальную форму одежды (Woodward 2007). Люди создают относительно стабильное «я» в защитной зоне комфорта отнюдь не через самоанализ. Гораздо проще достичь искомой цели через взаимодействие с чем-то внешним, а именно с объектами материальной культуры. Джинсы выполняют экзистенциальную задачу, помогая людям найти себя и определить свое подлинное «я». Решая, подходит ли им та или иная одежда, они стремятся примирить, в терминах Джорджа Герберта Мида, «Я» и «Меня» (I и Me) (Mead 1913).
Исходя из сказанного в этой главе, можно ожидать, что процесс начинается с функции и прагматики. Возьмем что-то совсем простое – баланс между обтягивающим и свободным:
Все мои джинсы поначалу были довольно некомфортными, но я знала, что они по мере носки «подсядут» под форму моих ног. Так что теперь они действительно удобные. Я бы носила их как повседневные.
Сначала они стесняли, но по мере носки они словно растягиваются и становятся удобнее.
Со временем они становятся лучше. Просто ощущаются более комфортными.
Из этих трех реплик ясно: комфорт в смысле посадки не изначальное состояние, оно достигается со временем, когда конкретную пару носят в течение долгого времени, за которое она становится привычной и входит в ежедневные практики. На вопрос, как давно у нее любимые джинсы, одна участница отвечает: «Ой, уже очень долго. Думаю, дочери их спрятали. Говорят: „У тебя есть новые джинсы, у тебя их куча, почему ты их не носишь?“ А мне в этих удобно. Они у меня давно. С ними все в порядке. Носишь – и они нравятся, и ты их не убираешь в ящик, они утром под рукой. Они удобные, ты к ним привыкла». Это еще один пример натурализации.
Часть процесса заключается в том, что джинсы смягчаются и становятся комфортнее по мере носки: деним теряет жесткость там, где соприкасается с телом. Другая часть – в том, что сама продолжительность владения, даже без материальных изменений, делает вещь ближе, теснее связанной с владельцем. Удобство заключается в том, что не нужно думать о выборе: это комфорт ежедневности. Оба аспекта натурализации усиливают ассоциацию джинсов с комфортом, что также помогает понять вывод из предыдущей главы: найдя «свой» тип джинсов, соотнося себя с ним, человек отчаянно стремится воспроизвести его при следующей покупке и раздражается, если в магазинах его больше нет. Как сказала одна интервьюируемая: «новым джинсам нужно время, чтобы завоевать тебя, потому что старая пара уже своя, с ней тебе привычнее… У меня есть одна такая, и я всегда тянусь именно к ней».
Обычно процесс натурализации описывают как формирование привязанности между человеком и вещью: чем дольше человек носит пару джинсов, тем комфортнее она ощущается. Однако наши данные показывают, что растущий комфорт связан не только с отношением к джинсам, но и с тем, как меняется восприятие себя. Вернемся к примеру с женщиной, чьи дети спрятали ее поношенные джинсы. Они не понимали, что значит для матери эта пара. Предмет одежды является механизмом объективации, который позволяет ей чувствовать себя комфортнее в жизни в целом.
Завершим главу двумя развернутыми примерами. Возможно, проще всего понять описанные здесь сложности через крайний случай, а затем увидеть, как он проясняет более обыденные и типичные траектории. Среди всех участников интервью самым религиозным являлся мусульманин Юсуф. Это было очевидно уже при первой встрече: он носил длинную бороду и ослепительно белую одежду. Большая часть беседы касалась вопросов веры и привлекательности ислама – об этом рассказывал человек, который чувствовал, что наконец обрел себя через преданность религии. Примечательно, однако, что в молодости Юсуф был одержим… синими джинсами. В шестнадцать-двадцать лет он фанатично увлекался японским селвидж-денимом: искал в интернете модели ключевых японских марок, таких как 45rpm, Sugar Cane и Edwin – брендов, хорошо знакомых завсегдатаям специализированных деним-форумов и почти неизвестных за их пределами.
Страстная увлеченность японским селвидж-денимом сменилась обращением к религии и усилением религиозности – так сформировался тот Юсуф, с которым встретились мы. К этому моменту он уже выбросил все свои джинсы. Мы не уравниваем преданность дениму и исламу, но отмечаем общую логику самой преданности. Спецификой процесса погружения в ислам является знакомство с религиозным законом, его толкованием и практикой. Людей притягивает и восхищает внутренняя логика такой религии, они постепенно начинают жить ею. Схожим образом, когда кто-то превращает деним в предмет серьезного интереса и все больше посвящает себя «правильным» джинсам, логика неизбежно приводит к японскому селвиджу – наиболее нишевым и ценным джинсам на рынке.
Поразительно и то, что практически никто в окружении Юсуфа даже не подозревал об их ценности. По его словам, не было ни одного друга, родственника или знакомого, кто распознал бы эти джинсы. Весь процесс оставался глубоко личным: он не пытался никого впечатлить, кроме самого себя. Это была практика индивидуальной преданности. Можно предположить, что так Юсуф выстраивал «я», которое мог бы уважать и с которым мог бы себя идентифицировать. Джинсы стали прологом к куда более глубокой преданности – религиозной. Вряд ли случайно, что человек, столь преданный религии, прежде столь же преданно относился к джинсам. Суть того и другого – в готовности все глубже входить во внутреннюю логику, которую они воплощают.
Юсуф – крайний пример, но он иллюстрирует общий тезис о потенциале джинсов становиться инструментом самопознания и выстраивания отношений с собой. Однако все, о чем шла речь в этой главе, подсказывает: гораздо чаще это происходит не столь радикально и не в изоляции, а в постоянном диалоге с внешними силами – модой, телесностью, чужими мнениями. Гораздо типичнее история Арьи. Молодая женщина, как и Юсуф, южноазиатского происхождения. Она особенно переживает из‑за своего тела, которое ниже и худее идеального и конвенционального. Ее рассуждения о джинсах – это рассказ о том, как она постепенно учится принимать свое тело через поиски «правильных» джинсов: «С возрастом я поняла, что при моем телосложении и росте одни вещи мне идут больше, другие меньше. Клеш мне не идет: я очень маленькая, пять футов, – клеш делает меня еще ниже. Зато скинни визуально вытягивают меня лучше, чем мешковатые джинсы… Но у меня очень тонкие щиколотки, и скинни не облегают их полностью, а если облегают, смотрится неестественно. Значит, верх штанины должен сидеть плотно, а ниже неизбежно будет свободнее, потому что я там тоньше». Арья носит джинсы почти каждый день и действительно пытается найти свои – те, в которых ей комфортно. Но ее комфорт особенный. Ей нужны джинсы, визуально формирующие ягодицы и бедра. Обычно это очень плотно облегающие модели, в которых сложно сидеть, если в составе нет эластана. У нее есть и конкретные ориентиры – например, актриса Ева Лонгория из «Отчаянных домохозяек»: тоже миниатюрная, но гламурная. Чтобы чувствовать себя комфортно такой, какова она есть и кем может быть, Арье нужно обрести уверенность в том, как она выглядит на публике. Поиски джинсов, которые помогут достичь этого, сейчас занимают значительную часть ее жизни и требуют жертв: финансовых затрат и отказа от того, что другие назвали бы комфортом.
Здесь важно воздержаться от оценочных суждений. В эпоху экологической тревоги по поводу чрезмерного потребления легко отмахнуться от идеи, что экзистенциальный поиск себя может осуществляться через подбор идеальной пары джинсов, списав это на материализм. Однако между двумя примерами есть существенное сходство. И Арья, и Юсуф пытаются выстроить определенные отношения – сначала с джинсами, но, как показывает история Юсуфа, они могут стать прелюдией к другим, более глубоким отношениям. Трудно списать все на поверхностный материализм, когда преданность Юсуфа поиску идеальных джинсов фактически оказалась репетицией его нынешней религиозной преданности исламу.
Посвятить целую главу одному понятию – комфорт – оправданно: именно его участники интервью используют чаще всего, объясняя главную причину, по которой носят джинсы. В их высказываниях это слово охватывает три смысловых поля: 1) физическое и инструментальное значение; 2) потребность чувствовать себя комфортно в социальном смысле – уместно выглядеть в глазах окружающих; и 3) более протяженный во времени процесс, в ходе которого люди обретают понимание, кто они, находят личную зону комфорта. Здесь развивается вывод предыдущей главы о поиске «правильных» джинсов. Теперь становится ясно, что этот поиск – часть более масштабного жизненного проекта: достичь состояния, в котором человек хотел бы находиться большую часть времени, – максимального комфорта в окружающем мире.
Связь между этим и главным результатом нашего исследования – открытием обыденного – основана на следующем наблюдении: во всех трех смысловых полях комфорт определяется как противоположность неловкости, отсутствие самоосознанности (self-consciousness). Здесь вновь проявляется слияние физического и социального. Для многих людей удобная одежда – та, которая практически не ощущается. Они не осознают ни одежду, ни свое тело. Это не похоже на приятную на ощупь мягкость кашемира; это отсутствие осознавания как такового. Дискомфорт через тактильное ощущение напоминает о присутствии тела. Комфорт же – это возможность воспринимать тело как нечто само собой разумеющееся.
Физический эквивалент отсутствия потери самоосознанности связан со вторым видом комфорта, о котором мы писали. Острый дискомфорт вызывает воображаемый критический взгляд других (Woodward 2005). В той мере, в какой джинсы защищают от этой воображаемой критики, они позволяют перестать бесконечно думать о себе и просто жить. Чрезмерная самоосознанность, связанная с недостатком уверенности в себе, считается прямой причиной неудач в социальных отношениях. В третьем семантическом поле комфорт предполагает более глубокое устранение самоосознанности – через фактическое конструирование себя. Иными словами, достигается точка, в которой человек может принимать себя как данность, чувствуя себя комфортно со своими убеждениями, манерами и политическими взглядами: преодолевается тревога по поводу того, кто ты есть. Комфорт дает избавление от экзистенциального обвинения в непреднамеренном обмане (дурной вере, mauvaise foi) (Сартр 2004), которое достигается отчасти через выстраивание отношений с внешней сферой, на деле оказываясь путем к стабилизации комфортного «я». Устранение самоосознанности станет центральным в нашем обсуждении обыденности в следующей главе. Разумеется, речь не об окончательном устранении самосознания, как в некоторых религиозных практиках; мы здесь не говорим о нирване. Это просто общее стремление к состоянию, в котором люди могут сказать, что чувствуют себя достаточно комфортно в своей одежде, в своем социальном положении, с самими собой. Немало для простой пары брюк.