В предыдущей главе было показано, что биография, которую человек рассказывает через одежду, никогда не бывает целиком личной. Она всегда обусловлена отношениями с другими людьми: родителями, братьями и сестрами, а также сверстниками. Другие люди присутствуют в этих рассказах и как часть общего жизненного контекста, и через конкретные истории, взаимодействия и воспоминания. Особенно заметны две точки персонального взаимодействия с другими: истории о том, как одежду дарят, берут взаймы или отдают (Clarke 2000; Corrigan 1995; Woodward 2007), а также постоянные отсылки к мнению окружающих о том, как человек выглядит в своей одежде. В случае с Дэвидом, одним из героев прошлой главы, отмечалось, что влияние разных компаний друзей меняло его самовосприятие и отношение к джинсам.

Хотя многие интервью начинались с просьбы рассказать личную историю, мы также стремились придать исследованию трех лондонских улиц, где большинство жителей не знают своих соседей, более выраженный этнографический характер. Вот почему в ходе работы состоялись интервью с девятью группами людей, живущих в одном домохозяйстве и/или связанных друг с другом. Среди них – три гетеросексуальные супружеские пары, три пары мать и дочь, одна – мать и сын, а также одна группа отец и двое сыновей и пара друзей, живущих вместе (мы также поговорили с их домовладельцем, которому принадлежало несколько домов на улице). В одну из групп мать и дочь входила также золовка, а в другую – двоюродная сестра, жившая в другом доме на той же улице. Таким образом, нам удалось охватить широкий спектр типов отношений и связей, что позволяло одному и тому же человеку появляться в рассказах разных информантов (одна из определяющих особенностей классической этнографии). Указанные связи и выбор информантов складывались вполне естественно – кто-то рекомендовал расспросить друга или родственника по мере того, как мы лучше узнавали людей.

Эту главу мы начнем с рассмотрения ключевого для домохозяйств влияния родителей на детей. Затем обратимся к другим отношениям (в парах, дружеское общение)1. Анализируемые сюжеты продолжают и развивают тему присутствия джинсов в гардеробе их обладателя на протяжении жизни, но также вводят новые измерения отношений людей с этим предметом одежды. Особенность нашей оптики в исследованиях материальной культуры состоит в стремлении избегать предустановленных предположений о значимости социальных параметров, таких как класс, этничность или гендер. Существует риск: если целенаправленно искать нужные социальные категории, то последующее утверждение их значимости почти ничего не доказывает. Мы предпочитаем ожидать, что подобные различия могут оказаться несущественными для нашего предмета. Разумеется, мы признаем их значимость там, где это подтверждается данными. Что касается темы второй главы, вопросы гендера оказались особенно важны в контексте отношений. Мы обнаружили, что отношения, которые конструируются и поддерживаются через одежду, в решающей степени строятся и через гендер: либо посредством гендерной дифференциации или комплементарности, либо через градации – например, степень маскулинности, определяемой внутри группы друзей.

Родители и дети

Одно из преимуществ исследований материальной культуры заключается в том, что отношения нередко проступают при наблюдении за людьми и их одеждой, даже когда сами информанты молчат, потому что либо не осознают влияния этих отношений, либо предпочитают его не признавать. Особенно отчетливо это проявляется в тонких, часто напряженных отношениях между родителями и детьми. Так, отец живет со своей новой партнершей и одним из двоих сыновей; другого, Даррена, мы интервьюировали во время его визита в родительский дом. У Даррена поразительное внешнее сходство с отцом не только в чертах лица, но и в манере держаться и поведении. Во время нашей встречи на нем были выцветшие черные джинсы и красная футболка, одолженная у отца. Сейчас ему восемнадцать, и джинсы он носит как повседневную одежду. Даррен рассказал историю своей первой пары, купленной в подростковом возрасте: это были Levi’s за 89 фунтов при том, что он зарабатывал тогда всего 50 фунтов в неделю на подработке. Как это обычно бывает с подростками, экспериментирующими с одеждой, он прошел через разные стили, пробовал более узкие джинсы скинни, а теперь носит просто «обычные» джинсы. За последние пару лет его гардероб в целом изменился: выходя куда-нибудь, он все чаще надевает костюм. Даррен связывает эти изменения со своей любовью к свинговой музыке 1950‑х годов (например, к Фрэнку Синатре или Бобби Дарину).

Даррен понимает, что костюм делает его заметным. Он говорит: «Я знаю, что это не совсем нормально». Относительно неконформистская сторона его сарториальной жизни, вероятно, и объясняет нынешнюю склонность к «обычным» джинсам, создающую своего рода общий баланс. Поэтому его джинсы нужно рассматривать в соотношении с остальным гардеробом: разные категории и типы одежды выполняют в жизни Даррена разные функции. Понятие «гардероб» будет играть важную роль на протяжении всей этой главы, поскольку причины, побуждающие людей носить джинсы, всегда связаны с выбором других вариантов одежды, доступных им. Случай Даррена типичен для многих мужчин: значимость джинсов для него проявляется по контрасту с другой одеждой, проистекает из различий, которые помогают разграничивать сферы жизни. Это ясно видно на следующем примере: когда он впервые встретил нынешнюю девушку, то был в спортивной форме, потому что возвращался с футбола. На второе свидание он пришел в джинсах, а на третье – в костюме. Девушка сказала, что костюм ей нравится больше всего. Ее одобрение укрепило привязанность Даррена к костюмам на выход (хотя теперь он может пойти на вечеринку в пиджаке от костюма с джинсами, предварительно «утвердив» такую комбинацию у подруги). Отец объясняет эту перемену во вкусе сына собственными музыкальными предпочтениями и, в частности, произошедшей около трех лет назад совместной поездкой на Фуэртевентуру (Канарские острова). У него есть друг – певец свинг-джаза, и сыну очень понравился сопутствующий стиль: черные брюки, черные туфли, черная рубашка с белым галстуком, белые подтяжки.

Влияние отца на Даррена простирается дальше музыки и одежды. Сын недолгое время увлекался мотоциклами – давней страстью отца. Отец Даррена вырос в Уотфорде. Во времена его молодости все носили джинсы. Он ездил в джинсах на мотоцикле, потому что тогда не мог позволить себе профессиональные кожаные штаны. В повседневной жизни он тоже носил джинсы, кожаную куртку и белую футболку. Он говорит о влиянии музыки (например, Led Zeppelin и Whitesnake) и «рокерского» образа. Сами по себе джинсы его мало волновали, лишь бы не выглядели новыми и были слегка потертыми. На какое-то время он превратил страсть к мотоциклам в работу: обслуживал мотоциклы показательной команды Royal Automobile Club. Начав зарабатывать, смог позволить себе полноценную мотоэкипировку из кожи.

Итак, хотя между Дарреном и его отцом есть явные различия – например, Даррен не носит кожаную мотоэкипировку (он никогда не относился к этому настолько серьезно), – между ними сохраняется преемственность. По словам отца, когда его сын куда-нибудь идет, то выделяется среди друзей. С его точки зрения, Даррен «может показаться немного странным, но при этом он моя точная копия… хотя я сам так далеко не зайду, я оденусь чуть иначе». Это значит, что и отец Даррена в свое время был готов выделяться из общего ряда, пусть и в определенных пределах. Он вспоминает, как надевал синие джинсы и синий джинсовый жилет поверх черной кожаной куртки. Для отца контраст денима с остальной одеждой был способом создавать альтернативные образы. Вот почему его отношение к джинсам не такое, как у сына. Для Даррена деним – средство не выделяться среди других или показывать равнодушие к одежде. Значение джинсов для отца иллюстрирует его фраза: «Это такой мощный посыл: „Я иду на рок-концерт, еду на мотоцикле с байкерами“». Он видит в сыне продолжение собственной склонности выглядеть иначе. Однако признает, что Даррен заходит дальше – не намеренно, а просто потому, что винтажные стили на молодом человеке смотрятся более броско, чем на представителе старшего поколения. Для отца деним был способом создать идиосинкратический облик, тогда как для сына это знак конформности. Отец считает, что деним, позволяя вписаться в общество, в определенных сочетаниях дает возможность и отличаться от других. (К этому вопросу мы еще вернемся.) Все вышеизложенное становится понятно из бесед с отцом Даррена; сам Даррен отцовское влияние не упоминает. Однако наблюдения за его гардеробом это явно подтверждают.

Еще более разительное сходство между родителем и ребенком проявилось в случае Хемы и ее матери, которой сейчас сорок восемь. Она родилась на Шри-Ланке, но переехала в Великобританию, чтобы выйти замуж. Мать живет на этой улице двадцать один год вместе с двумя детьми, мужем и свекровью. Кроме того, на улице или неподалеку живут и другие члены семьи. Мы брали интервью у матери и дочери вместе – так им было удобнее, к тому же Хеме всего шестнадцать. Их близость была очевидной: они держались за руки или приобнимали друг друга. Хема довольно застенчива и иногда произносит лишь одно слово-подсказку; мать договаривает фразу, а Хема кивает в знак согласия. Они и внешне очень похожи – обе необычайно миниатюрные.

Обе постоянно носят джинсы; мать Хемы предпочитает их любым другим вещам. И это не просто выбор по умолчанию, как у многих других людей, – она действительно к ним неравнодушна. Мать росла на Шри-Ланке среди шестерых братьев; ей приходилось носить платья, но мечтала она о брюках. По-настоящему она начала носить джинсы около двадцати лет назад, а в последние десять лет буквально живет в них и надевает сари только по очень торжественным поводам. Как для Даррена, так и для матери Хемы джинсы приобретают особый смысл за счет контраста с другими вещами в гардеробе. Как показала Вудворд в детальном исследовании женских гардеробов, виды одежды обретают значение через соотнесение с прочими предметами гардероба (Woodward 2007). Это может происходить через контраст, когда джинсы ощущаются более комфортной и повседневной одеждой по сравнению с выходной нарядной. У многих людей есть несколько пар джинсов, что расширяет возможности сочетаний и контрастов. Вудворд утверждала, что они становятся посредником между привычной и непривычной одеждой: женщины чувствуют себя в них комфортно и одновременно используют их как базу для экспериментов. Из более широкого этнографического исследования отношений людей с джинсами видно, что они варьируются в широком диапазоне. Некоторые люди ценят джинсы исключительно за то, что их можно носить, вообще не думая об одежде.

Но вернемся к матери Хемы: она всегда одевается модно. Прямые джинсы она терпеть не может – они же «вышли из моды». Носит скинни, хотя и признается, что в них у нее «ноги как у курочки». По ее словам, братья и другие родственники часто тяжело вздыхают, давая понять, что она одевается не по возрасту. На большинство вечеринок она без колебаний идет в джинсах, сочетая их, например, с топом-халтером – точно такой на те же мероприятия надевает ее племянница-подросток. Хема примечает, что и как носит мать, что висит у нее в шкафу. Она отмечает, какие вещи ей нравятся, и иногда мать затем покупает такие же дочери, только на размер меньше. Это не всегда просто, потому что у Хемы размер 4 или 6. У них есть одинаковые топы в бельевом стиле, один черный, другой белый; обе не против носить их одновременно на одно и то же мероприятие. Мать Хемы отмечает, что порой приходится слышать комментарии: «Мне говорят: „Тебе пора повзрослеть, нельзя носить одежду дочери…“ Почему бы и нет?» Она утверждает, что и сама Хема однажды сказала: «Мам, ты должна выглядеть как мама». Но тут Хема вмешалась: «Однажды мама оделась по возрасту, собрала волосы в пучок. Это выглядело просто ужасно». На деле Хема предпочитает, чтобы мать выглядела чуть моложе, и говорит, что еще два года мать может одеваться «по-молодежному», но после того, как Хеме исполнится восемнадцать, должна прекратить. Мать быстро парирует: «Это только Хема так думает!» Очевидно, это часть повседневного дружеского подтрунивания между особенно близкими людьми. Но Хема все же чувствует амбивалентность: с одной стороны, ей нравится, что мать выглядит молодо, и ей не очень хочется привыкать к «старой» или даже просто «одетой по возрасту» маме; с другой – она становится все более чувствительной к нормативным ожиданиям того, как должна выглядеть и вести себя мать. Ее беспокоит, что такое переопределение может изменить и даже нарушить их отношения.

В целом мать и дочь считают, что их вкус в одежде отражает общую близость: они вместе ходят по магазинам и проводят досуг. Хотя родственники из Канады присылают Хеме джинсы, она отказывается их носить – говорит, что не любит такие фасоны: «Мне нужно самой посмотреть и выбрать». В отличие от матери, она не надевает то, что сейчас в моде, и не станет носить скинни или что-то слишком броское. Вопреки распространенному сценарию, когда за модой следит именно молодежь, в их паре о моде больше заботится мать. Хема же подчеркивает практичность джинсов и стремится сохранить свои любимые пары как можно дольше. Она с грустью вспоминает одну пару, в которой буквально жила, пока они не порвались у ширинки. Хема хотела, чтобы мать их починила, но та сказала, что не сможет: «Нужна подходящая игла… и просто так вручную не прошьешь, надо через машину… и нужна правильная нитка».

Обе эти истории типичны для детско-родительских отношений: они по-разному отражают амбивалентность между преемственностью и сепарацией, признанием и отвержением (подробнее см.: Miller 1997). Вот почему нам столь же важно внимательное наблюдение за одеждой, как и любые слова. В случае Хемы в детско-родительских отношениях акцент сделан на добродушном подшучивании и взаимной симпатии, но в других семьях мы наблюдали напряжение и даже давление, проявляющие общие проблемы подросткового возраста, когда происходит борьба за автономию. Впрочем, в истории был период, когда джинсы стали квинтэссенцией именно этой напряженности, что демонстрирует ставшая культовой манера носить эту одежду кинозвездами Джеймсом Дином и Марлоном Брандо.

Большее напряжение в подобных отношениях иллюстрирует случай Фатимы. Она уроженка Пакистана, младшая из трех сестер и пяти братьев, и, по собственным словам, росла пацанкой. Когда ей исполнилось восемнадцать лет, мать стала говорить, что ее беспокоит слишком узкий фасон джинсов Фатимы: «Она не хотела, чтобы я носила слишком откровенные вещи: у меня начали полнеть бедра». Сначала мать уговаривала Фатиму одеваться поскромнее. В итоге один из братьев сказал: «Ты становишься слишком крупной. Тебе не стоит носить очень узкие джинсы». На самом деле она перестала носить их только после того, как в двадцать четыре вышла замуж и муж сказал ей: «В них ты выглядишь очень плохо». Его влияния оказалось достаточно, чтобы она окончательно отказалась от джинсов.

Мы социологи, а не психологи, но вполне возможно, что между этими источниками внешней дисциплины и последующими, часто почти навязчивыми переживаниями по поводу тела, особенно у женщин, существует связь. Фатима свободно говорит о своем размере и его влиянии на выбор вещей, которые она может носить. Это постоянная тема ее беспокойства и обсуждений с двумя сестрами, живущими неподалеку. Она говорит, что никогда особо не нуждалась в подругах, потому что у нее всегда были сестры и они до сих пор очень близки. Они постоянно обсуждают свои связанные с телом заботы, особенно невозможность носить одежду, в которой ходили раньше. Все три борются с лишним весом, и никто из них не чувствует, что может носить джинсы. Одна до сих пор хранит у себя в шкафу джинсы восьмого размера (сейчас у нее четырнадцатый) и говорит, что они – награда за похудение. Пример Фатимы показывает, насколько трудно провести четкую границу между индивидуальными предпочтениями (о чем шла речь в предыдущей главе) и внешним влиянием на тот или иной выбор (на чем мы делаем акцент в этой главе). Это подтверждает тезис, общий для психологии и антропологии: индивидуальное предпочтение часто оказывается интериоризированным авторитетом других людей или, шире, социальных норм.

В предыдущих случаях речь шла либо о родительском контроле, либо о родительском влиянии, усиленном братьями и сестрами. Но есть и иное измерение внутрисемейных отношений – прямая передача или совместное использование одежды в домохозяйстве. Дженис родом из Уэльса; она одна из одиннадцати детей. До переезда в Лондон в подростковом возрасте она, по сути, жила в деревне. В их семье одежда постоянно переходила от старших к младшим; у Дженис было шестеро старших братьев и сестер, и джинсы доставались ей только от сестер. Она объясняет, что считает себя сорванцом, потому что всегда любила активную загородную жизнь, лазала по деревьям и каталась на скутере. После школы Дженис переодевалась в джинсы, а первую собственную пару купила в шестнадцать лет, когда начала работать. Теперь у нее две взрослые дочери, и джинсы достаются ей от одной из них – двадцатидвухлетней девушки, с которой у них совпадают размеры. Дочь покупает «дорогие» джинсы примерно за 60 фунтов. Но Дженис говорит, что не различает их и собственные более дешевые. «Джинсы – это просто джинсы», – утверждает она, не видя существенной разницы между парами разной цены и качества.

Один из информантов-мужчин рассказал, что, купив несколько новых пар, он вскоре так поправился, что был вынужден отдать их сыну, к великой радости мальчика, которому они как раз подошли. Люди часто вспоминают такие истории из юности. Например, Пегги, которой сейчас шестьдесят, помнит, как они с подругами носили джинсы своих друзей-парней. Насколько ей известно, это не было какой-то особой модой времени – просто способом выглядеть по-другому. Джинсы являлись всего лишь повседневной одеждой. Выходя куда-то, девушки из компании Пегги надевали юбки, так что они не воспринимали деним как явный вызов гендерным нормам или женственности. Скорее, как и в ряде эпизодов, описанных в предыдущей главе, так выражалось стремление отвергнуть навязанные родителями представления о должном. Чаще всего оно проявлялось как отказ от «девчачьей» или «женственной» одежды, которую матери подбирали для дочерей. Примером служит Радка, молодая чешка, проживавшая летом на улице в совместно арендованном доме, чтобы подкопить денег на учебу. Девушку воспитывала бабушка (родители развелись), заставлявшая носить внучку очень «девчачью» одежду. Теперь Радка всегда носит мешковатые или свободные джинсы и заявляет, что терпеть не может розовый цвет. Нередко подобная борьба продолжается даже после того, как дети покидают родительский дом. Вудворд анализировала современное явление, когда женщины носят джинсы своих парней как способ отразить в одежде отношения с другими людьми и иногда как средство, с помощью которого женщины могут осмыслять хрупкость этих отношений (Woodward 2011). В нашем исследовании мы с таким феноменом не встретились. Но очевидна преемственность между этим явлением и различными случаями передачи и совместного использования джинсов.

Создание домохозяйств

Переход из-под родительского контроля к более широкой общественной конформности выражается не только в самодисциплине, но и во все более важной роли отношений со сверстниками. В одежде, как и в других сферах, предполагаемые эксперименты подростковых лет одновременно отмечены высоким уровнем конформности. Когда Джанин куда-нибудь идет, она почти всегда сперва заходит к подруге, чтобы собраться вместе: они с подругами оценивают наряды друг друга – юбки и платья на выход. Мать все еще высказывает свое мнение, но все чаще Джанин обращается к подругам: «Они – те самые… Ведь именно они будут тебя оценивать… те, с кем ты собираешься общаться». Подруги Джанин работают в индустрии красоты, что усиливает ее доверие к их суждениям. У нее есть одна близкая подруга со схожим вкусом; о других девушка говорит как о «реально крутых»: одна одевается сдержанно, другая – «чудаковато», третья – «ретро из восьмидесятых», четвертая – «панкуха». Она описывает широкий спектр стилей, но добавляет: «Я не отношу себя ни к какой группе… У меня смешанный стиль. Поэтому сегодня могу надеть джинсы с кроссовками, а в другой день – скинни с рокерскими кедами… но джинсы всегда со мной, как бы я ни одевалась». Здесь проступает закономерность: джинсы помогают балансировать между стилем и конформностью, экспериментом и безопасностью. Это балансирование сохраняется даже тогда, когда круг сверстников расширяется и начинает включать людей, принадлежащих к таким разным субкультурам, как, например, чавы и готы: все они носят джинсы как основу, от которой можно оттолкнуться, чтобы попробовать менее привычные элементы этих групп2. Неудивительно, что высокая ориентированность на друзей и ровесников особенно характерна для подростков. Так, шестнадцатилетняя Чез живет с матерью (родители в разводе). Влияние ровесников проявляется не только в ее словах, но и в наряде, в котором она пришла на первое интервью: скинни-джинсы и угги, точь-в-точь как сейчас одевается большинство ее сверстниц.

По мере взросления круг общения подростков может становиться разнообразнее. При этом еще больше внимания уделяется созданию индивидуального стиля, который тем не менее остается вписанным в более широкую общую норму. Это видно на примере Джо и Джорджа – двух девятнадцатилетних австралийцев, снимающих дом вместе. Они сетуют, что район далек от той «тусовочной» жизни, которую им хотелось бы вести. Но все же им удается воспроизвести атмосферу непринужденного студенческого жилья, заваленного разрозненными вещами. Они учились вместе в начальной школе и вместе переехали в Англию. В Австралии они в основном носили шорты. Джо впервые надел джинсы примерно в двенадцать лет – это были широкие мешковатые штаны под рок-звезду, потому что от родителей он унаследовал любовь к рок-н-роллу. Родители носили классические прямые джинсы. Во время разговора Джо неусидчив: он подпрыгивает, вертит в руках разные предметы. У него взъерошенные кудри до плеч; сейчас он работает на стройке и одет в выцветшие запачканные синие джинсы с небольшими разрывами. У него четыре пары джинсов – черные, две пары серых и синие; «на выход» он обычно надевает более узкие джинсы-стрейч. Свой «выходной» комплект он описывает так: черные «конверсы», узкие джинсы и свободная (но не слишком) рубашка. Так он одевается последние четыре-пять лет. В центр Лондона Джо ездит, «если играет группа или намечается концерт». Одевается он в этом стиле и чтобы привлекать девушек, и чтобы просто «хорошо себя чувствовать».

Его сосед Джордж заметно выше (шесть футов шесть дюймов) и очень ощущает свой рост. Он носит джинсы прямого кроя: «Не люблю узкие джинсы. Но и слишком мешковатые не люблю». Покупать себе джинсы Джордж начал примерно в четырнадцать. Он не гнался за каким-то особым образом: «У меня не было своей тусовки. Мне не нравятся узкие джинсы, как у Джо. И мешковатые. Люблю просто прямые… Когда я был младше, мешковатые, кажется, были довольно популярны. Типа на размер больше. Но мне это не нравилось. И я не хотел носить узкие джинсы, просто не нравится, как это выглядит. Наверное, мне бы они и не пошли. Но вообще мне просто не нравится». Он тщательно избегает крайностей в одежде, как будто компенсируя свой рост. О джинсах-дудочках говорит: «Честно, на Джо они смотрятся нормально. Просто сам я не хотел бы так одеваться». При этом он называет такой вид метросексуальным, а потом отказывается от этого ярлыка. Сам себя метросексуалом он не считает, говорит, что никогда в жизни не наденет ничего розового и не хочет выглядеть человеком, который зациклен на одежде: «Мне важно, как я выгляжу, но в меру». Он хочет выглядеть так, как будто вообще не думает об одежде: «Потому что так и есть. Я не трачу уйму времени на одежду, не раздумываю над ней. Просто открываю шкаф, хватаю что-нибудь чистое… и вперед». Во многом он пытается выглядеть типичным парнем и разыгрывает эту нормативную позицию. Он как будто стремится к неприметности, которая совпадает с представлением о «естественной» маскулинности: не обсуждать одежду и не показывать, что тратит на нее хоть сколько-то времени и сил. Он явно противопоставляет свой стиль стилю Джо, который «носит повязки на голову, у него кудри, и он привлекает к себе массу внимания. Да и характер у него такой – притягивать внимание. Он не раз был на грани того, чтобы получить по шапке. Мы все время говорим ему: „Джо, остынь“. Он потом ничего не помнит. Он из тех людей, за которыми нужно приглядывать. Только не говорите ему, что я так сказал».

Этот и другие примеры показывают, как гендер определяется и частично конструируется в отношениях. Сам по себе гендер не был явным образом в фокусе нашего внимания, но по мере работы он становился все значимее, особенно как аспект отношений, например в предыдущем обсуждении связки родители— дети, когда дети социализируются на фоне жестких гендерных норм (Holland & Adkins 1996; Mann 1996), против которых они часто бунтуют, отвергая, например, «девчачью» одежду.

Гендер явным образом присутствует и в отношениях между гетеросексуальными парами. В то же время на примере Джо и Джорджа видно, что они выстраивают разные, но взаимодополняющие образы маскулинности, измеряя их через дружбу. Существует обширная литература о гендерной специфике потребления, в частности моды, в силу ее исторической феминизации и современного наследия (Bell & Hollows 2005; De Grazia & Furlough 1996; Hollows 2000; Lury 1996). В более поздних работах утверждается, что в последние два десятилетия XX века усилилась связка разных форм маскулинности с потреблением и удовольствием (Edwards 2005; Mort 1996).

Случай Джо и Джорджа показывает, что дело не обязательно в прямой самоидентификации мужчин с модой или в чрезмерной заботе о внешности. Одежда все равно становится важным способом воплощать и практиковать маскулинность. Многие авторы говорят о множественных вариативных «маскулинностях» (Connell 2005; Haywood & Mac an Ghaill 2003; Whitehead & Barrett 2001). Образ Джо может быть своеобразным, почти эксцентричным, но при этом остается в рамках, которые задают джинсы, – так что его по-прежнему воспринимают как «обычного парня». Контраст стал особенно заметен, когда мы поговорили с домовладельцем (он не живет на наших улицах, но согласился на интервью). Он гораздо прямолинейнее стремится выглядеть «по-мужски»: флиртует с Софи и Сабриной, добивается от нас подтверждения, что его жена «секси». Джо и Джордж явно смущены этой грубоватой демонстративностью. Они рассматривают свои сарториальные практики как более тонкий и действенный способ создать пространство для индивидуальности и различий внутри более свободного – а потому более эффективного – гендерного стиля.

В целом мы видим движение от родительского и внутрисемейного влияния на детей к закреплению гендерных стереотипов среди подростков, для которых особую значимость приобретает мир ровесников. Следующий этап – все более явная ориентация на привлечение партнера, что ведет к образованию пар и созданию новых домохозяйств. На этой стадии проявляется закономерность: взаимодополняемость внутри пары становится ключевой и определяет, будут ли люди подстраиваться под большую однородность стиля или, напротив, уходить в более индивидуальный, идиосинкратический стиль. Феминистские подходы, трактующие гендер как реляционный (возникающий из конкретных контекстов людей и отношений) и, в частности, как выражение различия, были раскритикованы Джудит Батлер, утверждавшей, что такая перспектива предполагает «оппозициональную гетеросексуальность» (Батлер 2022: 77). В этой книге мы не строим теорию гендера; оставаясь верными этнографическому подходу, используем материал, чтобы понять, как гендер функционирует на наших улицах. Полученные данные показывают, что представление о нем как о реляционном имеет объяснительную силу. Более того, анализируемый материал позволяет понять в реляционных терминах и саму концепцию Батлер, согласно которой «„бытие“ гендера – это эффект» (там же: 93), то есть гендер конституируется через перформативные практики. Мы работали с двумя супружескими парами, которых интервьюировали вместе. Клэр (ей за тридцать) и Макс (ему за сорок) только что стали родителями. В юности Клэр почти не носила джинсы – родители их не одобряли (считали «дешевкой»), так что они никогда не были для нее базовой вещью. Она стала носить джинсы в двадцать с лишним лет. Макс вспоминает, что при знакомстве его привлекло в Клэр именно то, что она носила юбки и другую «женственную» одежду, благодаря чему выделялась среди других девушек: «Она выглядела очень женственно. В начале отношений, кажется, я месяцами не видел ее в брюках. Это ей шло, было частью образа и выделяло среди девушек в мешковатых свитерах и джинсах». Он охотно советуется с ней насчет покупок, шутит: «Мужчину одного в магазин пускать нельзя. Нужна либо мама, либо партнерша». В отличие от Клэр, он регулярно носит джинсы на работу и во многом воплощает типичную для многих мужчин на этой улице манеру одеваться так, чтобы быть незаметными. Их первоначальное взаимное притяжение строилось на стремлении поддерживать гендер как различие, и это по-прежнему важно для их отношений.

Супругам Эрику и Маргарет, вместе присутствовавшим на интервью, за семьдесят. Первую пару джинсов Эрик получил от американского солдата (см. главу 1). Маргарет почти не носила джинсы: ее юность пришлась на время, когда большинство женщин ходили в юбках и от них ожидали женственности. Эрик же всегда носил джинсы как повседневную одежду. Оба любят приодеться, когда куда-то идут. Но на контрасте с Клэр и Максом, чье простое следование гендерному различию делает их довольно конвенциональными в публичном пространстве, Эрик иногда одевается очень заметно. Его выбор галстуков и рубашек (часто диссонирующих по рисункам и цветам) создает довольно эксцентричный образ. Для этого важно не надевать джинсы, ведь именно их обычно носят его друзья (тоже в основном семидесятилетние), когда идут в местный паб. По воскресеньям его жена наряжается в церковь, а он в тот же день может нарочито ярко одеться, чтобы провести время в пабе.

Третий вариант того, как отношения в паре соотносятся с более широкими гендерными отношениями, – это пример Полин и Тома, о которых шла речь в предыдущей главе. Их уместнее описывать в терминах гендерной комплементарности, а не гендерной оппозиции. Никто из них никогда не говорил, что его привлекла в другом именно женственность или мужественность. Единственное пространство, где всплывают гендерные стереотипы, – когда Полин рассказывает, что ненавидит ходить по магазинам с подругами и чувствует себя «как мужик». Тем не менее героиня нашего интервью хочет, чтобы ее дочь была женственной – это выражается в одежде, которую Полин для нее покупает. По словам Полин, оглядываясь на свои детские фотографии в платьях, она думает, что выглядела мило, хотя ей никогда не нравилось так одеваться. И все же именно в отношении дочери женщина говорит: «Я хочу, чтобы она могла быть девочкой-девочкой». Ни Том, ни Полин не тратят много времени на заботу о внешности, оба как будто культивируют идею не быть на виду. Хотя у каждого из них был период увлечения джинсами, сейчас они эту одежду не носят. Полин часто надевает темно-синие повседневные брюки, а Том – чинос и рубашки коричневых и бежевых тонов. Это ощущение скрытого различия – такого, которое родители почти не выражают в собственной одежде, но именно поэтому яснее проецируют на детей, – типично для матерей в Лондоне (Miller 1997). Иными словами, мы начинали с простой картины: подростки отвергают навязанную родителями идентичность, – а приходим к куда более сложной динамике проекций и интроекций: родители не в меньшей степени движимы воспоминаниями о собственном прошлом, косвенно проживаемыми благодаря детям.

Заключение: гендер, конформизм и индивидуальность

В этой главе мы расширили тему предыдущего разговора о джинсах как о составляющей биографии, рассмотрев их место в отношениях между людьми. Сначала мы фокусировались на отношениях внутри домохозяйства – в тех случаях, когда удавалось пообщаться с несколькими людьми из одной семьи. Затем мы перешли к отношениям за пределами кровного родства, включая образование пар, что, в свою очередь, ведет к созданию новых домохозяйств. Полученные данные во многом подтверждают житейскую интуицию: дети достигают момента, когда отвергают родительское влияние, больше опираясь на мнение ровесников, а затем – на предпочтения партнера. На практике, однако, все выявленные этапы оказываются и сложными, и вариативными.

На всех стадиях этого движения центральной остается тема гендера. Мы изначально не стремились ставить гендер в центр исследования, но довольно быстро стало ясно: родители часто выражают свои ожидания и проецируют их на детей, добиваясь, чтобы дети носили подчеркнуто гендерно маркированную одежду. В некоторых семьях южноазиатского происхождения это может принимать форму запрета девочкам носить джинсы или тревоги из‑за фасона скинни, которые выходят за рамки подчеркивания женственности и переходят к более откровенной демонстрации сексуальности. В то же время в разговорах с женщинами из таких семей мы часто обнаруживали, что они описывают себя как «сорванцов», специально сглаживая гендерные различия, чтобы ослабить родительскую проекцию гендера. Но гендерная конформность не сводится к родительскому контролю: столь же отчетливо она проявляется в смещении ориентации на мнение группы сверстников. Подростки часто культивируют резко выраженные гендерные стереотипы, особенно когда начинают встречаться, и затем они воспроизводятся в устоявшихся парах, в которых притяжение поддерживается различиями между партнерами.

Джинсы нередко оказываются в центре дискуссий вокруг гендерных различий отчасти потому, что сами они могут и поддерживать, и подрывать границы гендера. Например, некоторые женщины, с которыми мы работали, говорили, что носят джинсы постоянно, но при этом феминизируют их за счет декора на них, сочетаний в образе или аксессуаров. Так, Трейси постоянно носит эту одежду, у нее есть сразу несколько пар. Положение джинсов в ее гардеробе динамично: это не всегда повседневная одежда, женщина может включать их в разные категории одежды. Ее муж тоже по сути живет в джинсах, которые Трейси называет его «старым добрым товарищем». В каком-то смысле это маркер их общности. Но между его «стандартными» мужскими и ее джинсами есть отчетливый контраст, особенно когда Трейси надевает джинсы с каблуками на выход или сочетает их с более нарядным верхом.

Хотя деним могут носить и мужчины и женщины, так что, казалось бы, его можно считать предметом унисекс или вещью вовсе вне гендера, на практике люди крайне редко пользуются этим свойством, надевая джинсы на выход. В ретейле они обычно продаются как мужские и женские, а также существуют и джинсы-бойфренды. Последняя категория не делает образ по-настоящему андрогинным: женщина все равно позиционируется по отношению к мужчине, пусть и воображаемому. Это подтверждается и полевым материалом: женщины нередко выбирают более узкие модели с повышенной долей эластана. Как и в гендерных отношениях вообще, складывается ощущение, что «мужские» джинсы остаются мужскими во многом за счет своей относительной немаркированности, которая соответствует идеалу «обычного парня». «Женские» джинсы чаще имеют более заметную гендерную маркировку, подчеркивающую феминность. Как писал Джон Бергер, «женщины выглядят» (Бергер 2012); они становятся объектом «мужского взгляда» (male gaze), как назвала его Лора Малви (Малви 2000). Хотя в компаниях ровесниц девушки ориентируются друг на друга, концепция Малви остается продуктивной, если следовать более поздним феминистским работам, например Янг (Young 2005). В ней утверждается, что женщины интериоризируют ощущение себя как объекта чьего-то взгляда, и это влияет на их видение собственного тела.

Эти идеи подтверждаются и в наших примерах: мужчины часто говорят о желании быть незаметными, тогда как женщины любят наряжаться. Разумеется, есть исключения: некоторые женщины стремятся не привлекать внимания не только повседневной одеждой, но и нарядной. В случае с Эриком и Маргарет общая тенденция вообще меняется на противоположную: именно Эрик, а не Маргарет, хочет быть на виду. Если не учитывать ситуации, когда джинсы надевают как наряд на выход, они остаются незаметной повседневной одеждой и для мужчин и для женщин. Да, различия между «мужскими» и «женскими» моделями могут сохраняться, но они не всегда бросаются в глаза.

И гендер не единственная сквозная тема. Как подсказывает логика книги, в которой исследовательский взгляд переходит от индивида к отношениям с другими людьми, а затем к моде в целом, нас интересует и более широкая публичная сфера. Когда родители заставляют детей носить правильную гендерно маркированную одежду, речь идет не только о гендере, но и о конформизме и нормативности вообще. То, как человек далее обходится с гендером, может варьироваться между более индивидуалистскими и более конформистскими стратегиями. Это видно на примере Джо и Джорджа, которым удается выработать взаимодополняющие образы маскулинности, избегая того, что они сами могли бы счесть «оборонительной» перформативной маскулинностью их домовладельца. Эрик, в свою очередь, играет на гиперболизированном гендерном различии и тем самым предстает эксцентричной фигурой, намеренно выглядящей своеобразно, когда идет в паб. Эти вопросы соотношения конформизма и индивидуальности мы разовьем в следующей главе уже в связи с модой.