Если бы мы просто подходили к людям и просили рассказать их о джинсах, то, вероятно, отклик был бы вялым. Возможно, те, кто особенно внимательно относится к одежде или следит за модой, с энтузиазмом ухватились бы за шанс обстоятельно обсудить свой гардероб или взгляды на стиль и моду. Но все остальные, особенно мужчины, почувствовали бы себя скованно и неестественно, предпочитая воспринимать одежду как то, что просто носят, а не как тему для разговора. Быть может, некоторым пожилым мужчинам никогда прежде не предлагали обсудить одежду, а уж тем более джинсы. И действительно, фокус на дениме кажется необычным уже потому, что джинсы заурядны и вездесущи. По сравнению с более индивидуальной или «особой» одеждой деним выглядит откровенно неинтересной темой. Кажется, само собой разумеется, почему люди носят эту одежду. У нас сложилось такое впечатление: большинство участников проекта едва ли думали о своих нынешних джинсах хотя бы еще раз после первоначального решения о покупке.
И все же один из посылов книги заключается в том, что отсутствие вербализованных дискурсов о джинсах вовсе не означает их незначительности. Напротив, мы воспитаны на работах Бурдьё и полагаем, что повседневные и вездесущие объекты, ставшие для нас «второй натурой», оказываются значимее вещей, важность которых мы постоянно осознаем (Bourdieu 1972). Слабо отдавая себе отчет в этих материальных фреймах (Гофман 2004), мы менее склонны оспаривать их роль в структурировании нашей жизни и ожиданий. Это утверждение заметно отличается от теоретических идей, характерных для социальных наук, восходящих, в частности, к Рикеру (Ricoeur 1987) и развиваемых позднее Лоулером (Lawler 2002). В соответствии с ними рассказывание жизни – неотъемлемая часть ее осмысления, и подобные нарративы играют важнейшую роль в процессе придания смысла собственному опыту. Как отмечала Вудворд, подобные представления недооценивают, насколько отношения людей с одеждой на протяжении жизненного пути во многом можно назвать воплощенными и материальными, и потому их сложно вербализировать (Woodward 2010). Особенно ярко это проявляется в случае джинсов – вещи, воспринимаемой как должное, чье присутствие не требует слов.
Вот почему первые интервью начинались не с разговоров о джинсах, а со сжатого, но широкого по охвату рассказа о самом человеке. Неудивительно, что на это большинство охотно откликалось: в повседневной жизни у людей редко находится собеседник, готовый терпеливо их слушать, не говоря уже о том, чтобы постоянно побуждать продолжать рассказ. При этом мы мягко направляли повествование к интересующим нас темам: общей истории отношений человека с одеждой и месту джинсов в ней. В итоге даже те, кто поначалу скептически заявлял, что у них нет времени, в конце концов получали удовольствие и подолгу беседовали с нами.
В процессе полевой работы все яснее становилось, что чередование разговора о биографии с более конкретным разговором об одежде и джинсах как будто естественнее резонирует с информантами. Даже вне контекста интервью стиль одежды становится способом, которым люди отмечают для себя отдельные периоды и эпизоды собственной жизни. В результате нарративного поворота усилился интерес к биографиям, помещенным в более широкий социальный контекст (Gullestad 1996; Allan & Jones 2003; Gilleard & Higgs 2005). Разумеется, одежда не единственный материальный маркер, играющий здесь очевидную роль (см. об автобиографии и вещах шире: Hoskins 1998; Löfgren 1994), но, вероятно, самый важный. Достаточно вспомнить, как мы обращаем внимание на стиль одежды, чтобы примерно датировать семейную фотографию или контекстуализировать фильм. Особые отношения одежды со временем во многом объясняются ее тесной связью с модой и темпоральностью стиля, что делает ее эффективным временным маркером. Постепенно мы выстроили технику интервью в соответствии с этой связью между одеждой и этапами жизни, и, похоже, она хорошо работала для информантов.
Если внимательно прислушаться к подобным нарративам, становится ясно, что дело не ограничивается общим представлением об одежде как маркере дат и событий – простой подменой времени. Кроме того, учитывая, что речь идет о джинсах, рассказ редко сводился к тому, в какой мере люди чувствовали себя модными. Напротив, одежда здесь принимает более абстрактную, аналитическую роль: она выступает как общий индикатор того, что люди носили в определенный период. Как мы увидим, ключевой категорией, фиксирующей связь между биографией и одеждой, является понятие поколения, особенно для родившихся в Великобритании.
Потенциальный резонанс между автобиографией и историей джинсов, в частности, хорошо иллюстрирует интервью с Эриком, которому сейчас за семьдесят: он вспоминал, как в середине 1940‑х годов получил пару джинсов от американского солдата. В то время появление джинсов в Соединенном Королевстве было тесно связано с присутствием американских военных, дислоцированных в Британии во время войны. Дело было не в том, что он искал чего-то особенно американского: Эрику нравилась мысль, что в джинсах он будет выглядеть по-другому. Со временем этот эффект стал чрезмерным, и он перестал носить джинсы, почувствовав, что они придают ему чудаковатой вид. Баланс по-прежнему важен для Эрика: и сегодня он старается выделяться, но не слишком сильно – например, надевая эксцентричные галстуки и, что примечательно, сознательно избегая джинсов в неформальных ситуациях, когда знает, что остальные будут в них. Итак, хотя этот подарок пришелся на время, когда джинсы стали появляться в Соединенном Королевстве, для него самого они были лишь мерилом отличия от сверстников. И если перевернуть рассуждение, становится понятно: какой бы личной ни была эта траектория, она все же формировалась под влиянием общественной реакции на джинсы в тот исторический момент. Еще яснее эта тенденция проявляется в истории другой нашей собеседницы: она рассказала о родственнице, которая в 1958 или 1959 году была одной из первых женщин в округе, решившихся надеть джинсы. Ее тут же избили за дерзость. В подобные моменты мысль о согласовании личного рассказа с публичной историей кажется особенно уместной.
Куда более типично и куда менее драматично то, как преобладающие стили и мода служат удобной опорой для структурирования автобиографии. Сьюзен родилась и выросла в этом районе Лондона, в основном работала в ретейле, сейчас живет с мужем и свекровью. Впервые она надела джинсы в середине 1960‑х годов в подростковом возрасте. Женщина рассказывает о детстве, пришедшемся на 1950‑е годы: «Мама никогда не разрешала мне носить брюки. Я всегда ходила в платьях. Она страшно хотела девочку и, когда я появилась, решила, что брюк у меня не будет». По словам Сьюзен, она стала одной из тех «девочек в отделанных оборками платьях с бантом на спине». Она говорит, что была одета так же, как все остальные. При этом ее братья, наоборот, носили джинсы. Респондентка помнит, как старший брат в одиннадцать лет «до отчаяния хотел джинсы. Помню, как у него появилась пара, и он носил ее с тем самым „змеиным“ ремнем… Так тогда ходили все мальчишки». Это было в середине – конце 1950‑х, «когда только начиналась эпоха рок-н-ролла». Даже сегодня джинсы возвращают ей чувство подъема, относящегося к поре, которую мы ретроспективно считаем началом современной поп-культуры.
Воспоминания Сьюзен в основном связаны с предметами одежды, бывшими в моде в тот или иной момент. Когда она впервые надела джинсы, «они как раз были в моде». До этого она носила стрейч-брюки, потому что «джинсы поначалу не были особенно модными. Лишь к концу поздних шестидесятых джинсы стали модными и для девушек». Ее первая пара была синей, хотя «мода меняется так быстро, правда? Сначала они были синие, но, может, уже через год стали другого цвета».
Отношение Сьюзен к джинсам можно сформулировать как стремление соответствовать моде: «Знаете, джинсы были тем, что носили все люди. Когда ты подросток, ты носишь то, что носят все остальные… вот я и носила джинсы». Мода диктовала не только что носить, но и как и когда. Джинсы стали повседневной одеждой; «когда мы шли куда-то… мы наряжались и надевали платья. Ты девушка, и ты должна быть при параде». Источниками знаний о моде оказывались культовые фильмы 1950‑х или 1970‑х годов и Твигги, знаковая модель 1960‑х. Постепенно стало понятно, что Сьюзен важно было вписываться в общество, а мода служила главным объяснением и оправданием ее выбора одежды. Сьюзен воплощает классическую амбивалентность моды, о которой еще в 1904 году писал Георг Зиммель (Зиммель 1996): напряжение между желанием выделиться и желанием слиться с другими, между стремлением быть замеченным и стремлением носить то же, что и все. Сьюзен вспоминает, что в юности была любительницей покрасоваться и, нарядившись на выход, хотела, чтобы на нее смотрели и восхищались, когда она входит в комнату. При этом она точно следует нормам заданного стиля и старается носить то же, что и остальные. В способности помочь человеку одновременно выделиться и слиться джинсы идут еще дальше, чем другая одежда: маркируют принадлежность к моде и при этом остаются предметом одежды, к которому Сьюзен, по ее собственному выражению, безразлична. Для нее джинсы – форма отказа от моды, позволяющая не привлекать внимания. Эта тема будет развиваться на протяжении всей книги.
Одежда Сьюзен отражает разные периоды ее жизни. В подростковом возрасте и в двадцать лет для нее первостепенным было безоговорочное желание следовать моде. Значимый поворот произошел, когда Сьюзен вышла замуж в 1970 году и через три года родила сына. Сначала она по-прежнему носила юбки, а джинсы оставляла для неформальных случаев, но потом перестала ходить на дискотеки и увлеклась ездой на велосипеде и кемпингом. В этот момент джинсы стали базовой одеждой, в которой она проводила большую часть времени. К 1980‑м годам Сьюзен совсем перестала носить юбки. Теперь она рассматривала джинсы как практичную вещь, подходящую для ее насыщенной жизни и идеальную для случаев, когда женщине было все равно, как выглядеть. В 1990‑х годах, однако, она перестала носить деним и перешла на брюки из хлопкового твила, но объяснить эту перемену не может ничем иным, кроме удобства и привычки.
В жизни Сьюзен не было периода, когда она считала бы джинсы чем-то особенно важным для себя (что характерно и для многих других интервьюируемых). Значение имели мода, разные занятия в ее жизни (например, пойти на дискотеку), а джинсы появлялись в ее рассказе для того, чтобы объяснить, почему какие-то вещи перестали почти или совсем привлекать внимание или значить меньше, чем прежде. В рассказе Сьюзен джинсы фигурируют, чтобы продемонстрировать отказ от привязанности к моде и переключение на простую повседневную одежду. Они вышли на первый план, когда с появлением мужа и ребенка героиня нашего рассказа почувствовала изменение приоритетов. Однако, если проанализировать рассказ информантки, можно утверждать прямо противоположное: именно джинсы сыграли ключевую роль в способности осуществить эти трансформации. Они стали инструментом, с помощью которого Сьюзен могла выйти из модных циклов или стать безразличной к одежде, оставаясь, разумеется, одетой. Так что в каком-то смысле чем меньше джинсы значили как элемент моды, тем больше они значили как инструмент повседневной сарториальной практики: позволяли смешаться с окружением, быть незаметной и не заботиться о внешнем виде, или, по крайней мере, выглядеть так, словно ей все равно.
И снова мы видим соответствие между ролью джинсов в нарративах участников исследования и их историями. Если бы мы настаивали на том, чтобы джинсы заняли центральное место в их историях, это выглядело бы неестественно и неловко. Напротив, принятие этого предмета одежды как фона или контекста для обсуждения моды, кажется, отражает опыт и в конечном счете подлинную значимость джинсов.
Часто между мужчинами и женщинами можно заметить различие в том, как соотносятся одежда и периоды жизни. Именно потому, что в рассказе Тома нет явной связи с модой, о которой говорит Сьюзен, для него джинсы – не просто «противоположность» моде; это означает, что его связь с самими джинсами более позитивна и различима, чем у Сьюзен. Том родом с севера Англии, но последние пятнадцать лет живет в Лондоне. Он работает учителем, живет с женой и маленькой дочерью и носит джинсы с четырнадцати лет. Хотя его родители никогда не носили джинсы, мать покупала их мальчику. Надев джинсы впервые, Том почувствовал, что ему нравится, потому что они выглядят модно. Джинсы отличались от школьных брюк и были тем, «что тогда носили все». Позже он уточнил свою позицию, говоря, что не был модником в том смысле, что не следовал трендам. При этом он отмечает: «…в то время никто ничего другого не носил… все носили джинсы». У Тома, как и у многих информантов мужского пола, амбивалентность по отношению к джинсам имеет несколько иной характер, чем у Сьюзен. Его меньше заботили отношения с модой. Для Тома, типичного мальчика-подростка, первоочередной задачей было просто вписываться в окружение. Мать покупала ему Levi’s, и долгое время он надевал их по привычке. Он носил клеш, а потом джинсы прямого кроя, «самого обычного» стиля.
Том рассказывает, что любил джинсы и со временем начал воспринимать их более лично: «Я чувствовал, что они мои». Изначально на него влияли сверстники – все, кто их носил, – а также дядя на десять лет старше. Позже он выработал идентичность через бо́льшую индивидуальность в одежде. Он сместился от простого соответствия нормам к поиску собственной ниши: «Я всегда отставал от моды. В эпоху панка у меня были длинные волосы. В эпоху новых романтиков я носил гранж. Я всегда сильно отставал. Я не переживал из‑за внешнего вида».
Хотя Том утверждает, что внешность ему безразлична, это безразличие относится, скорее, к одежде и внешнему виду других. Напротив, ему было важно, чтобы его джинсы соотносились с музыкальными вкусами – например, с любовью к Led Zeppelin, – даже если это выглядело анахронично: «Когда я учился в университете в восьмидесятых, сказать, что тебе нравится Pink Floyd, было неверным шагом. Все увлекались новыми романтиками. Pink Floyd определенно были не в тему». Точно так же его джинсы-клеш, которые казались уместными, когда он слушал такую музыку, явно вышли из моды: «Я носил клеш, пока надо мной не стали смеяться на улице… Помню, как ходил в университете в клеше, и какие-то местные ребята смеялись, когда я проходил мимо».
Этот опыт, по-видимому, стал для него переломным. Том купил джинсы прямого кроя и перестал носить клеш. При этом тема джинсов явно вторична по отношению к его глубоким отношениям с музыкой. Он говорит, что хотел бы родиться на пятнадцать лет раньше: «Я не пытался выделяться нарочно. Я просто знал, какая музыка мне нравится».
Представляется неверным рассматривать опыт Тома в координатах какого-то общего чувства моды. Постоянной остается его забота о том, чтобы вписываться в общество. Сначала это внутреннее противоречие выражалось желанием выглядеть подобающе для небольшой группы людей с похожими музыкальными вкусами; затем он все острее чувствовал расхождение между нею и всеми остальными, что в итоге вылилось в насмешки на улице – и в тот момент он вернулся к конформизму по отношению к более широкому кругу людей. Аналогичным образом, начав работать учителем, герой нашего рассказа стал носить вельветовые брюки вместо джинсов (на работе они запрещены). Причем Том охотно принял эти изменения, поскольку стал ощущать себя более взрослым. Перестав носить джинсы, он стал считать деним слишком жестким, а покрой джинсов – чрезмерно стесняющим тело. Теперь он носит только брюки-чинос.
Если для Тома посредником между джинсами и определенным периодом жизни выступает музыка, то для большинства участников интервью таким посредником служит, скорее, широкое и размытое общее чувство моды. Иными словами, они не выстраивают специфические связи с джинсами. Гораздо чаще прошлое вспоминается как возрастной диапазон, ассоциирующийся с тем или иным десятилетием. Том рассказывает, что он, как и многие другие, носил клеш в 1970‑х годах или карго – свободные хлопковые брюки в военном стиле с большими карманами – в 1990‑х. Подобным же образом он структурирует и свои музыкальные воспоминания – по десятилетиям; другие информанты столь же естественно выстраивают свои сарториальные биографии с точки зрения модной одежды 1960‑х или 1990‑х годов.
Если обобщить информацию, полученную от Тома и многих других участников интервью, можно сказать, что джинсы включаются в нарративы, построенные на общем соответствии (а порой и несоответствии) смене стилей во времени. Ключевое понятие здесь – поколение. Вокруг него не стихает широкая академическая дискуссия: например, Аллан и Джонс предпочитают термин «когорта» (cohort), поскольку понятие поколения связано с родством (Allan & Jones 2003). Однако с использованием термина «когорты» возникают свои трудности, к тому же это менее употребляемое слово. Как принято в этнографии, мы включаем в поколение не только всех родившихся примерно в одно время, но и людей со схожими привязанностями и коллективной памятью, особенно в отношении музыки и одежды (см. также: Corsten 1999). Речь идет не просто о стилях: важно, как люди вели себя, существенны и более широкие социальные изменения и устремления. Именно это позволяет Тому считать, что по-настоящему он принадлежит скорее к другому поколению, нежели к тому, к которому относится биографически. Важно не то, что опрошенные нами люди непременно носили одинаковую одежду в одно и то же время, а то, что у них был общий референт – понимание нормы, характерной для того или иного периода.
Отсюда следует, что даже если людям нет дела до одежды или отношений с ней, они в целом способны и рассказать личную сарториальную историю, и вписать ее в общую сарториальную историю эпохи. Последняя, в свою очередь, говорит о широких социальных переменах и о сдвигах в их жизни. В одних случаях, особенно это характерно для женщин, она может опираться на представления о моде; в других – как в рассказе Тома – основана прежде всего на стремлении вписываться в общество. Еще одно измерение этих рассказов – переходы между периодами консерватизма или консолидации и периодами разрыва и перемен. Здесь в игру вступают частные обстоятельства, например телесные изменения или ключевые взаимоотношения. Имеющиеся данные в значительной степени согласуются с выводами более раннего этнографического исследования женских гардеробов, выполненного Вудворд. Его автор показывает, как люди приходят к ощущению того, кто они и что значит быть собой, через экстернализацию себя как эстетической формы (Woodward 2007). У одних самоощущение продолжает меняться на протяжении жизни, у других возникает куда более четкое чувство стабильности: стиль одежды становится устойчивым по мере взросления и воплощения зрелого образа себя.
Этот процесс можно описать как непоколебимый консерватизм во вкусах, что можно проиллюстрировать двумя примерами. Фарид, тридцатилетний мужчина индийско-иранского происхождения, говорит: «Я навсегда застрял в шестидесятых». Он вырос на фильмах с Майклом Кейном, Стивом Маккуином и Шоном Коннери и в результате сильно привязался к стилю модов – популярной в 1960‑х годах субкультуры. Примерно половину времени он носит джинсы, но они почти всегда черного цвета, что, по сравнению с синими, встречается не так часто. Фарид предпочитает зауженный силуэт, соответствующий стилю модов. Здесь заметно сходство с Томом, который тоже выбрал манеру одеваться, ассоциирующуюся с другим поколением. Однако, в отличие от Тома, стиль Фарида не считается немодным и остается относительно немаркированным и неприметным. Стиль модов может восприниматься как разновидность классики – источник, к которому мода регулярно возвращается, хотя на практике, как и большинство «классических» стилей, он каждый раз меняется, когда его возрождают.
Более выраженный консерватизм заметен в случае Дилипа, которому сейчас за семьдесят: он носил джинсы лишь недолгое время в юности. К тому моменту, как они стали модными, у него уже были жена, дети и «небольшой животик». Несмотря на то что он живет в Великобритании с 1952 года, его стиль – коричневые брюки и белая рубашка – мгновенно узнает любой, кто провел в Индии хоть какое-то время. И Дилип, и Фарид выработали манеру одеваться в молодости и затем сохранили ее на долгие годы. Мысль, что человек достигает своего рода плато, становящегося сарториальной основой его дальнейшего «я», чаще верна по отношению к людям старше сорока, но встречается и у более молодых участников исследования. Разновидностью этой идеи можно считать смену стилей у Тома – от клеша к прямым джинсам, затем к вельветовым брюкам и, наконец, к брюкам-чинос; она проистекает из представления респондента о том, какой стиль одежды соответствует тому или иному возрасту. Считается нормальным (или, по крайней мере, ожидаемым), что в юности люди экспериментируют с одеждой, совершая большинство модных промахов именно тогда. Гораздо менее определенна сарториальная норма на последующих этапах: сюда может входить дальнейшее, но более сдержанное экспериментирование, поддержание общей сопричастности широким трендам либо полный отказ от какого-либо резонанса с меняющимся миром моды.
Джинсы могут воплощать консерватизм и устойчивость стиля, позволяя человеку оставаться относительно незаметным, но они же способны стать и средством разрыва со сложившимся образом. Подходы к одежде, на которые мы опираемся, не сводят ее к семиотике, то есть отражению чего-то, касающегося человека, или к актам репрезентации (Miller 2010: 12–41; Woodward 2007). В исследованиях материальной культуры одежда понимается прежде всего как действующий агент или инструмент – средство, с помощью которого люди решают разные задачи, включая преодоление сложных ситуаций, а порой и как катализатор, запускающий дальнейшие перемены. Наиболее наглядно это проявляется в тех эпизодах жизненных нарративов, где джинсы выступают своеобразным ресурсом, помогающим ответить на кризис или пережить крупный жизненный поворот. Пример – рассказ Полин, жены Тома, о разводе родителей. Когда девочка росла, родители не надевали джинсы, хотя их друзья носили этот предмет одежды: «Но позже у отца случился поворотный момент – он пережил джинсовую фазу. Сейчас он уже вернулся к тому, что носил прежде. Эта фаза пришлась на время после ухода мамы, тогда было очень тяжело». В тот момент ему было за сорок: «Это был крайне нестабильный период его жизни». Полин думает, что, возможно, джинсы купила «его новая женщина». Полин отмечает и другие новшества: отец стал ездить в отпуск, «чего никогда не делал с мамой». Теперь он снова перестал носить джинсы. Полин описывает почти как подростковый бунт эту «фазу» отца, в которой джинсы выглядят актом сопротивления или, по крайней мере, тем, к чему обращаются в момент кризиса. Аналогично ее мать впервые надела джинсы после разрыва: они с Полин вместе ходили покупать их в Debenhams, так как мать заболела и похудела. Там она примеряла и другие вещи, которые никогда прежде не носила. По словам Полин, мать «снова проживала молодость». Для родителей Полин джинсы связаны не со стабильностью, а с поворотными моментами жизни. В этих случаях джинсы не оставались немаркированными и не помогали оставаться незаметными, а скорее становились средством, позволявшим вновь сделаться видимыми. Особенно примечательно, что эти двое, никогда не носившие джинсы, теперь видели в них знак молодости, а та, в свою очередь, ассоциируется с переменчивостью и частой сменой стилей.
Дополнительное различие между историей родителей Полин и другими примерами состоит в том, что разрыв с прежним стилем одежды произошел у них из‑за крупного поворота в личных отношениях, а не через какую-то более общую связь со стилем, эпохой или музыкой. Так бывает часто, но не всегда. Люди могут говорить о разрыве и радикальной перемене в стиле и тогда, когда все остается в рамках личного становления, в связи с общими изменениями жизненных обстоятельств или с фоновой сарториальной культурой. Дэвид жил в Брикстоне до шестнадцати лет, а затем переехал на одну из наших улиц и с тех пор живет здесь. Его родители – выходцы из Гонконга. В юности он носил свободные джинсы в хип-хоп-стиле и пропадал на улице с друзьями, среди которых преобладали темнокожие. Гоняя на BMX, он культивировал образ плохого парня. Но после переезда на север Лондона и перехода в другую школу, где было больше британских китайцев, а также после поездки в Гонконг, который очень ему понравился, Дэвид стал в большей степени ощущать связь со своим китайским наследием и гордиться им. Он начал носить «обычные» облегающие джинсы. Специально «китайский» стиль одежды он не искал, поскольку продолжал определять себя как британца, но подбирал то, что соответствовало его ощущению британско-китайской среды. С тех пор он остается верен джинсам, составившим основу его повседневного гардероба (хотя время от времени конкретные фасоны джинсов меняются). Для Дэвида джинсы оказались средством, с помощью которого он мог демонстрировать перемены в видении себя по отношению к другим, а также способом выразить чувство принадлежности определенной среде и более глубокое самоощущение.
Изменения отношения Дэвида к джинсам были вызваны его окружением. Напротив, для многих женщин они гораздо больше связаны с телом – с «проблемами», как они их называют, которые возникли или с которыми приходится мириться. Хороший пример – сама Полин. Информантка рассказывает, что носила джинсы, пока не поправилась, после чего они стали менее удобными: «Я всегда носила их в детстве, а затем и в университете. Наверное, главная перемена пришлась как раз на момент устройства на работу. Одновременно с началом работы я и набрала вес». Теперь размеры 10 и 12 кажутся ей прекрасными, а размер 18 – совсем нет. Многие женщины, с которыми мы говорили, а также некоторые мужчины рассказывали похожие истории, как, достигнув определенного веса, переставали носить эту одежду. Для других именно похудение позволяло вернуться к дениму. Микала – стройная женщина, которой нет еще и тридцати. Она замужем, и у нее есть маленький ребенок. Микала родилась в Лондоне, в семье филиппинки и белого англичанина, и в детстве не носила джинсы, потому что была «довольно пухлым ребенком». Она начала носить их только тогда, когда появились заниженные посадки и когда она похудела.
В начальной школе Микала носила платья, которые покупала ей мать (та «обожает ужасные платья с цветочными принтами»), и прошла этап легинсов. Джинсы она начала носить по окончании средней школы, когда поступила в колледж. Она помнит Мэрайю Кэри в клипе «Heartbreaker» в джинсах с заниженной талией: «И я подумала: „О боже, если они выглядят вот так!..“» В этот период Микала стала сама покупать одежду – отличную от той, какую мать носила бы или купила бы для нее. Как это часто бывает у подростков, деньги с первых подработок Микала тратила, чтобы утвердить свою независимость через отказ от материнского вкуса. По ее словам, сначала она «похудела, но все еще была слегка пухлой, так что не носила джинсы „сексуально“, просто надевала их с футболками». Изначально она предпочитала черные джинсы, но постепенно похудела еще больше и теперь носит еще и синие. Она утверждает, что синие джинсы делают ее более заметной: «Я буквально жила в Jane Norman… Мне нравилось, как у них сидят джинсы и все такое. Когда я ходила в New Look, у них были какие-то странные размеры. Не нравился их крой. Еще River Island. Я остановилась на них».
Теперь, когда у Микалы есть ребенок, женщина больше не ходит в клубы и все время носит джинсы. Ее размер уменьшился до шестого, потому что она постоянно бегает за малышом. Теперь многие джинсы на ней не сидят: «У меня нет попы, так что нужно, чтобы одежда ее формировала», – говорит она; иначе она ощущает себя ужасно. Ее беспокоит чрезмерная худоба: «Мне нравятся облегающие джинсы, потому что в широких я выгляжу худой и странной. Я всегда беру довольно узкие джинсы». Кроме того, она рассказывает:
Если я надену юбку, то кажется, будто у меня вообще нет попы. Я беру джинсы в правильных магазинах, типа Jane Norman: у них заниженная посадка, и… они создают ту форму тела, которой у тебя нет… Для меня попа важнее всего. Я не куплю джинсы, если они делают ее плоской. Столько моделей просто сплющивают ее, терпеть не могу, как это выглядит… Я всегда проверяю, как моя попа смотрится в джинсах: у многих марок все портится сзади. На мне они часто просто висят.
Из слов Микалы ясно, что она видит тесную связь между джинсами и изменениями в теле; со временем именно телесные изменения начинают полностью определять ношение джинсов. Как видно из этих фрагментов, дело не всегда в том, чтобы найти джинсы под свое тело; чаще она чувствует, что само тело должно соответствовать джинсам. Этот предмет одежды оказывается и мерилом ее тела, и порой даже наградой за правильную форму. Возможно, такое отношение к джинсам нетипично, но точно и не уникально. Многие информанты считают, что для джинсов нужно достаточно стройное тело. А если оно есть, то ожидается, что джинсы должны что-то делать для их обладателя – придавать объем бедрам или скрывать живот. Джинсам приписывается своего рода магическая агентность. Хотя в Лондоне такое восприятие встречается реже, Сассателли, работая в Милане, обнаружила тесную связь между понятием посадки (то есть правильных отношений между джинсами и телом по степени облегания или свободности) и тем, как в этом процессе одетое тело сексуализируется (Sassatelli 2011).
В первых беседах мы просили участников исследования кратко рассказать о своей жизни и в этой главе рассмотрели, как джинсы «работают» внутри таких рассказов. Ключевым здесь стало понятие поколения в отношении сарториальных практик в определенные периоды жизни и представления о моде в ту или иную эпоху. Переживание жизненных перемен и то, каким образом люди помещают себя в более широкий социальный контекст, для многих опосредуется через музыку и одежду. Поэтому джинсы можно рассматривать как связующее звено между индивидом и более широкими социальными группами и временными периодами, а также сдвигами в сарториальной культуре. Внутри этих биографий джинсы соотносятся и с самовосприятием: с переживаемыми отрезками времени и вытекающими из них ощущениями стабильности, перемены или разрыва, а также с более широкими отношениями – к стилю в целом, к другим людям и, наконец, к собственному телу.
Для одних джинсы – постоянная величина; в жизни других бывают целые периоды, когда их вовсе не носят. Джинсы занимают, на первый взгляд, противоречивое положение между изменением и непрерывностью: одним они помогают поддержать устойчивую идентичность, для других ношение или отказ от джинсов становится инструментом смены статуса или изменения представления о себе. Для некоторых джинсы – способ справляться с переменами, то, к чему обращаются в моменты кризиса. На данном этапе исследования возникает довольно запутанная картина того, какое место занимает этот предмет одежды в биографии человека. Уже очевидно: простого и однозначного ответа на вопросы, что значат джинсы и какую роль они играют в жизни людей, не будет. Мы увидели множество примеров, когда с джинсами связана амбивалентность и противоречивость.
Все эти линии будут развиваться дальше на протяжении книги. Главной остается тема поколения и значение поколенческого аспекта в том, как люди переосмысляют одежду, которую они носили на разных этапах своей жизни. Нам было ясно, что джинсы входят в гораздо более широкий контекст. Сюда относятся и музыка, и одежда вообще, и другие маркеры, например популярные телесериалы тех лет. Мы могли бы ожидать, что связь с эпохой проявится прежде всего через моду. Конечно, респонденты могли рассказать о конкретных фасонах джинсов, которые они носили в то время, например джинсы-клеш или джинсы-дудочки. Но хотя речь шла о преобладающих стилях одежды, само понятие моды или идея моды не стали главным связующим звеном между джинсами и тем или иным периодом. Похоже, моде отведена другая роль; в главе 3 мы подробнее рассмотрим отношения между модой, личным стилем и джинсами.
Еще одна, пока предварительная, тема – амбивалентность, сопровождающая ношение джинсов. Показателен вопрос о том, насколько они важны для информантов. Многие вспоминают, что надевают джинсы чаще всего тогда, когда не думают об одежде. Если из‑за других дел нет возможности придумать, что надеть, джинсы становятся идеальным вариантом, чтобы просто заниматься своими делами. Для другой, менее многочисленной группы респондентов, интервью стало поводом осознать, что джинсы были чрезвычайно значимы на отдельных этапах жизни. Сам факт, что это признание возникло в процессе интервью, подтверждает общее впечатление о джинсах не более как о фоне жизни информантов.
В соответствии с идеей Бурдьё люди осознают, что нечто сыграло существенную роль в их жизни, чаще всего постфактум, вслед за изменением практик, а не благодаря преднамеренной стратегии. Если считать джинсы фоном, становится объяснимым кажущийся парадокс: большинство людей носили и продолжают носить их, мало об этом заботясь и редко задумываясь над своими действиями.
Тем самым джинсы становятся вещью одновременно безличной, универсальной, позволяющей ускользать от внимания, растворяться в окружении, и в то же время удивительно личной. Поэтому просьба рассказать о своем жизненном пути выводит людей к аспектам их отношений с джинсами, тесно сопряженным с личным становлением. Значительная часть этого становления встроена в отношения с другими – как с конкретными людьми, так и с более широкими социальными движениями и трендами. Далее будем двигаться от рассмотрения конкретного индивида к исследованию более широких связей: в следующей главе – через призму межличностных отношений и внутри домохозяйства, в других – через моду и различные формы мобильности, включая опыт миграции.