— Знаю, неожиданно сказал «Пан». Я читал твоё дело. Сомнительное, скажу я тебе. Но не мне решать. Мне нужно, чтобы ты делал то, что умеешь. Здесь, для меня. Для лагеря. Для плана. Справишься?

— Справлюсь, твёрдо сказал Максим.

— Тогда слушай задачу. «Пан» развернул карту, ткнул пальцем в точку посреди леса. Вот здесь нужно проложить пять километров железнодорожной насыпи. Грунт вечная мерзлота, камни. Техники нет, только руки. Срок три месяца. Если не уложимся, Москва снимет голову мне. А я сниму голову тебе и твоей бригаде. Вопросы?

— Есть, Максим помолчал. Мне нужны люди. Толковые. И инструмент, не тот хлам, что сейчас. И право менять технологию, если я найду способ работать быстрее.

— Людей дам. Инструмент выпишу, но не сразу. А технологию меняй. Но без самодеятельности. Всё через меня.

— Договорились.

«Пан» кивнул, встал, давая понять, что разговор окончен.

— Иди. Завтра приступаешь. Назначаю тебя старшим бригады. Не подведи.

Максим встал, повернулся к двери.

— Егоров, окликнул «Пан», и Максим замер, услышав свою фамилию. Если ты действительно тот, за кого себя выдаёшь, ты выживешь. Если нет, то умрёшь. Быстро. Но чисто. А теперь свободен.

Максим вышел. На крыльце он остановился, подставил лицо ветру. Вдалеке, за проволокой, чернела тайга, и где-то там, в этой тайге, лежал его новый фронт. Не танки, не «Катюши», а просто земля, которую нужно заставить работать. Как всегда, голова и руки. Только теперь под дулами автоматов.

Он вернулся в барак, лёг на нары. Рядом завозился Доктор.

— Ну что? шепнул он.

— Назначили старшим бригады, ответил Максим. Будем строить железную дорогу.

Доктор помолчал, потом сказал:

— Значит, теперь ты наш бригадир. Поздравляю. Это хуже, чем расстрел.

— Знаю, ответил Максим. Но у меня нет выбора.

Он закрыл глаза и провалился в тяжёлый, без снов, сон человека, который уже не надеется на чудо, но ещё не научился умирать.

А за окном занимался новый день. И в этом дне было всё: тайга, холод, работа и маленькая, почти незаметная надежда, на то, что даже в аду можно выжить, если помнить, зачем ты здесь.

Звание «старший бригады» оказалось не привилегией, а каторгой вдвойне. Максим понял это на следующее же утро, когда вместо привычного подъёма в пять его разбудили в четыре. Конвойный, молодой парень с обветренным лицом, ткнул прикладом в плечо:

— Е-317, к Пану. Быстро! Побежал!

Пан ждал в своей конторе, разливая чай из гранёного стакана. На столе лежала карта участка, исчерченная красными линиями.

— Егоров, сказал он, не глядя. Твоя бригада сто двадцать человек. Инструмент что есть. Срок как ты помнишь три месяца. Если не уложишься… Ну ты знаешь…

— Знаю, перебил Максим. Снимете голову с плеч.

Пан поднял глаза, усмехнулся:

— Умный, но дерзкий. Смотри, чтобы дерзость не стала твоим последним словом в этой жизни…

— Мне нужно топливо, чтобы греть воду для рабочих, сразу перешёл к делу Максим. И горячая пища два раза в день, а не один. Иначе через неделю половина бригады сляжет, и никакой инструмент не поможет.

Пан забарабанил пальцами по столу.

— Топливо дам. Горячую пищу нет. Устав не позволяет.

— Тогда разрешите мне самому организовать походную кухню из подручных средств. И бригада будет работать в две смены.

— Ты что, Егоров, издеваешься? Пан прищурился. Какая ещё вторая смена? Здесь тебе не завод.

— А здесь, вечная мерзлота, спокойно ответил Максим. Если мы будем работать только в светлое время, не уложимся. А ночью можно греть руки у костров, сменяться каждые два часа, чтобы не замерзали. Я отвечаю за результат.

Пан долго молчал, потом махнул рукой:

— Лады. Делай, что хочешь. Но если народ разбежится, ты ответишь. А теперь иди, строй свою «кухню».

Максим вышел. В груди горело холодное, злое пламя. Ему дали свободу, ту самую, о которой он просил. Но цена этой свободы была жизнь сотни человек. И его собственная.

Первым делом он собрал бригаду у барака. Люди стояли, переминаясь с ноги на ногу, кутаясь в рваные телогрейки. Кто-то кашлял, кто-то злобно косился на нового бригадира. Уголовники впереди, сколоченные своей стаей. Политические чуть поодаль, бледные, затравленные. Новички, те, кто прибыл вместе с Максимом, жались к стенке.

— Слушайте сюда, сказал Максим, не повышая голоса, но так, чтобы слышали все. Я старший. Меня зовут Егоров. Те, кто будет работать, будут есть. Те, кто будет саботировать, умрут от голода или от холода, потому что конвой не станет возиться.

— А ты кто такой, чтобы указывать? крикнул кто-то из уголовников.

Максим посмотрел в ту сторону. «Кулак» стоял с краю, скрестив руки на груди, и молчал. Видимо, решил посмотреть, на что способен новый начальник.

— Я тот, кто сделает так, чтобы вы не дохли как мухи, ответил Максим. Завтра приступаем. Сегодня разбивка на звенья. Те, кто умеет обращаться с пилой, топором, ломом, ко мне. Остальные к Доктору.

— К Доктору? удивились.

— Он будет отвечать за кухню и санчасть. У нас будет горячая еда два раза в день. И кипяток на обогрев.

Люди зашумели. Горячая еда это было неслыханно. Даже «Кулак» поднял бровь.

— Врёт, прошептал кто-то.

— Посмотрим, ответил Максим. Расходитесь.

До вечера он ходил по участку, намечая, где поставить временные навесы для ночной смены, где развести костры, где устроить спуск брёвен к реке. Всё нужно было делать из того, что есть: из жердей, из подручных досок, из старых рельсов. Максим рисовал палкой на снегу схемы, объяснял бригадирам звеньев, те кивали, но в глазах было недоверие.

— Ты это серьёзно? спросил один из бывших рабочих, плотный мужик с обветренным лицом. Из говна и палок мы должны построить дорогу?

— Мы должны построить насыпь, ответил Максим. А для этого нужно, чтобы брёвна сами катились к месту укладки. Если сделать жёлоб из горбыля, можно спускать их без тачек. Сэкономит силы.

— Жёлоб из горбыля? мужик хмыкнул. А где взять горбыль?

— Напилим. Из тех брёвен, что непригодны для лежней.

Обсуждение затянулось до темноты. Максим не заметил, как замёрзли руки. Доктор принёс кипяток, разлил по кружкам.

— Ты слишком много на себя берёшь, сказал он, присаживаясь рядом. Люди устали, они не верят, что всё это не зря.

— А я верю, ответил Максим. Иначе зачем тогда жить?

Доктор посмотрел на него и покачал головой.

— Ты опасный человек, Егоров. Ты заставляешь верить даже меня.

Первая неделя была адом. Максим спал по три-четыре часа в сутки, просыпался от холода и снова бежал на участок. Ночная смена работала у костров, перекликаясь в темноте. Люди падали от усталости, но он поднимал их, обещая горячий суп утром и вечером. Доктор варил баланду в вываренных бочках, добавляя в неё всё, что можно было добыть у кладовщика за дополнительный табак — сушёную рыбу, жир, иногда даже крупу.

«Кулак» сначала держался в стороне, но через несколько дней сам подошёл к Максиму.

— Ты, Егоров, странный, сказал он, понизив голос. Не похож на политического. И на уголовника тоже.

— А на кого похож? спросил Максим.

— На инженера, который оказался не в том месте, не в то время. Но дело своё знаешь. Мои люди говорят, что с тобой работать легче. Ты не гонишь, а учишь.

— Учить не умею, ответил Максим. Просто показываю, как не убиваться зря. Если человек будет работать умно, он выполнит норму и останется жив.

— А если не останется?

— Значит, плохо показывал.

«Кулак» усмехнулся и ушёл. С тех пор его уголовники перестали цепляться к политическим и новичкам. Общая цель — выполнить план, чтобы получить пайку, — объединила всех.

К концу второй недели бригада Максима выдала полторы нормы. «Пан» был доволен, впервые за много месяцев его участок не проваливал план. Он вызвал Максима, похлопал по плечу:

— Молодец, Егоров. Так держать. Получишь добавочный паёк.

— Спасибо, ответил Максим. Но лучше дайте ботинки людям. У половины бригады ноги в кровь.

— Ботинки? «Пан» замялся. Ботинки мы не выдаём. Устав.

— Тогда разрешите тачать их из старых покрышек. У нас есть покрышки от грузовиков, их всё равно сжигают.

— Лады, махнул рукой «Пан». Делай. Но чтобы без самодеятельности.

Максим кивнул и вышел. Ему казалось, что каждый маленький шаг вперёд даётся ценой огромных усилий. Но эти шаги были единственным, что отделяло его от бездны.

Эта зама была самой настоящей, с настоящими морозами, с пургой, которая заметала дороги и делала работу почти невозможной. Бригада перешла на круглосуточный режим: одни спали, другие работали, затем сменялись. Максим организовал очередь у костров, чтобы никто не отморозил руки и ноги. Доктор лечил обморожения, вырезал отмершие ткани, молился, чтобы не началась гангрена.

Однажды ночью, когда Максим проверял укладку лежней, к нему подошёл молодой парень из новичков, плача.

— Товарищ бригадир, у меня брат пропал. Он ушёл за водой к проруби и не вернулся. Уже три часа.

— Где прорубь? спросил Максим.

— В полукилометре отсюда, у старого русла.

Максим не раздумывая взял верёвку, фонарь и пошёл. Конвойный крикнул вслед: «Стой, стрелять буду!», но Максим уже скрылся в темноте.

Он нашёл парня у проруби, тот провалился под лёд, вцепился в край, но вылезти не мог, потому что руки окоченели. Максим лёг на живот, подполз, обвязал его верёвкой и вытащил. Оба промокли до нитки. Возвращались бегом, чтобы не замёрзнуть насмерть.

Доктор отпаивал их кипятком, растирал спиртом, который хранил для самых тяжёлых случаев. Максим отделался насморком. А парень, которого спасли, назвал его «отцом». Так за бригадиром и закрепилось прозвище — «Отец».

Декабрь выдался снежным. Насыпь росла медленно, но росла. «Пан» присылал сводки в Москву, писал, что план будет выполнен досрочно. Егорову он велел готовить отчёт о рационализаторских предложениях, как он организовал работу, как сэкономил материалы, как снизил смертность.

Максим писал отчёт по ночам, при свете коптилки, сжигая остатки сил. Он знал, что эти бумаги это его единственная защита. Если он будет полезен, его не убьют. По крайней мере, не сразу.

Перед Новым годом в бараке устроили «праздник», достали тайком припрятанную крупу, сварили кашу с маслом, закурили махорку. «Кулак» достал гармонь, кто-то запел. Максим сидел у печки, глядя на огонь, и думал о Наталье. О том, как они могли встречать Новый год. О том, что она, наверное, уже родила. Мальчика или девочку? Здоровы ли они?

Доктор присел рядом.

— Грустишь, Отец? спросил он.

— Вспоминаю, ответил Максим. Дом.

— У всех есть дом. Только не все до него доходят.

— А ты? Кого оставил?

— Жену, дочь. Они в Саратове. Пишут редко. Но письма приходят, значит, живы.

Они помолчали. Сосед, бывший учитель, читал стихи Есенина. Гармонь плакала в темноте.

— Егоров, позвал «Кулак» из угла. Ты, говорят, в танках понимаешь. А как ты думаешь, когда война начнётся?

— Скоро, ответил Максим. Готовиться надо.

— А мы тут готовимся. Дорогу строим. Для победы.

— Для победы, согласился Максим и отхлебнул кипятка.

Новый наступивший год встретили молча. Ни тостов, ни поздравлений, просто очередной день, очередная смена. Максим не спал, лежал на нарах, слушал, как завывает вьюга за стеной. Вспоминал прошлый Новый год: Наталья, Ванятка, ёлка с самодельными игрушками, Громов, Петров, шумный стол. Теперь вместо ёлки колючая проволока, вместо шампанского — кипяток.

Но он не сдавался. Каждое утро поднимал бригаду, каждую ночь проверял участок. В марте, когда ударили последние морозы, насыпь была готова на три четверти. «Пан» прислал новость: Москва довольна, Егоров представлен к… к «улучшению условий содержания». Что это значило, никто не знал. Но Максим понимал, его начали ценить. А это значило, что он нужен живым.

В апреле случилось неожиданное, в лагерь привезли большую партию новых заключённых. Среди них, как узнал Максим от «Кулака», были инженеры из Красноярска, Харькова, Киева, даже из Москвы. Кого-то он знал понаслышке. Но один человек заставил его сердце биться чаще.

Когда колонну вели мимо барака, Максим увидел его, высокий, сутулый, в очках, с трясущимися руками.

— Кошкин! крикнул он, забыв о конвое.

Тот поднял голову, узнал, замер. Конвойный ударил его прикладом, заставляя идти дальше. Но взгляд Кошкина, потерянный, удивлённый, остался с Максимом на всю ночь.

— Кошкин здесь, прошептал он Доктору. В этом лагере.

— Кто это? спросил Доктор.

— Конструктор. Мой конструктор. Мы вместе танки делали. Он не должен был оказаться здесь.

— Все, кто здесь, не должны были оказаться, ответил Доктор. Но они здесь. И ты ничего не можешь сделать.

— Могу, твёрдо сказал Максим. Я теперь старший бригады. Я могу просить.

Он пошёл к «Пану» на следующее утро. Тот слушал, барабаня пальцами по столу.

— Ты хочешь, чтобы я перевёл этого Кошкина в твою бригаду? переспросил он.

— Да. Он инженер. Он поможет строить насыпь. Вы получите план досрочно.

— А если он откажется?

— Он не откажется. Я за него отвечаю.

Пан долго думал. Потом кивнул.

— Ладно. Пусть работает у тебя. Но если что ты ответишь.

Максим вышел. Ему казалось, что он только что выиграл самую важную битву в своей жизни. Но впереди были новые.

Кошкина привели в барак через два дня. Он был бледен, худ, с лихорадочным блеском в глазах. Увидев Максима, заплакал.

— Егоров… прошептал он. Я думал, вы мертвы.

— Жив, ответил Максим. И ты будешь жить. Мы сделаем эту дорогу. А потом… потом увидим.

— Увидим что?

— Войну. И победу.

Кошкин не спросил, откуда Максим знает. Он просто поверил, потому что у него не осталось ничего, кроме веры.

Весна пришла на БАМ поздно, только в мае снег начал таять, обнажая мёрзлую, каменистую землю. Насыпь была почти готова. Бригада Максима перевыполняла план каждый месяц. «Пан» уже не скрывал гордости, он писал рапорты в Москву, упоминая Егорова и его «рационализаторский метод».

Кошкин быстро втянулся в работу. Он был слаб физически, но голова работала по-прежнему ясно. Вместе с Максимом они придумали новые приспособления: клинья для раскалывания крупных камней, рычаги для подъёма брёвен, простейший подъёмник из брёвен и верёвок.

— Если бы у нас был металл, мечтал Кошкин, мы бы построили кран.

— Будет и кран, отвечал Максим. После войны.

— Вы правда верите, что она будет?

— Знаю. Мы должны успеть.

Осень этого года выдалась дождливой. Максим простудился, отлежался пару дней, но затем снова вернулся к работе. Доктор ругался, но помочь ничем не мог, лекарств не было.

Кошкин вёл себя тихо, замкнуто. Он почти не вспоминал прошлое, не спрашивал о Наталье, не говорил о Морозове. Только работал.

Однажды, когда они сидели у костра после смены, Кошкин вдруг сказал:

— Егоров, вы знали, что Сталин лично подписал приказ о моём аресте?

— Нет, ответил Максим. Но догадывался.

— Он не верит никому. Даже тем, кто строил ему танки.

— Он верит только результату. А результат это мы. Пока мы нужны, мы живы.

Кошкин покачал головой, но спорить не стал.

Зима стала для Максима временем испытаний. Морозы достигали пятидесяти градусов, люди умирали от холода и истощения, но бригада продолжала работать. Максим организовал переносные укрытия из брёвен и брезента, где можно было отогреться и перекусить. Доктор варил отвары из хвои, чтобы спасать от цинги.

«Пан» оценил его усилия, он дал Максиму дополнительный паёк и разрешил самому распределять продукты среди бригады. Это была огромная власть, и Максим пользовался ею осторожно, чтобы не вызвать зависти и ненависти.

К весне насыпь была готова. Пять километров железной дороги, проложенных вручную, через тайгу и болота, через камни и вечную мерзлоту. Первый поезд прошёл по новой ветке в апреле. «Пан» устроил митинг, благодарил бригаду, обещал пряники и улучшения.

Максим стоял в стороне, смотрел на дымящий паровоз и думал о том, что в запасе у него осталось очень мало времени до войны. А он всё ещё здесь.

Но он не сдавался. Он знал, что выживет. И дождётся своего часа.