1938 год прошел в лагере как один долгий, выматывающий день. Максим уже не считал недели, а только смены. Подъем, работа, баланда, короткий сон и снова подъем. Бригада привыкла к нему, называла «Отцом», не только за глаза, но и в лицо. Даже «Кулак» перестал цепляться, признал его авторитет. Кошкин работал рядом, молчаливый, сосредоточенный, иногда они перебрасывались фразами о прошлой жизни: о заводе, о чертежах, о Т-34–85, который так и не успели запустить, что было их главной мечтой.

Летом 1938 года сдали очередной участок. «Пан» был доволен, но новых поблажек не давал. Время от времени в лагере появлялись проверяющие из Москвы, расспрашивали о методах работы, записывали информацию. Максим понимал, что его имя уже известно наверху, там в Москве, не только как строитель танков, а как заключенный, который строит железную дорогу. Но надеяться на освобождение было глупо, уж очень большой человек хотел, чтобы он сгнил здесь.

Осенью умер наш Доктор. Просто не проснулся однажды утром и все. Сердце бедняги не выдержало. Максим сам копал ему могилу. Бригада стояла молча. «Кулак» сказал: «Царствие небесное». И все разошлись. По людски хоронить было некогда, план никто не отменял, это самое важное.

А через неделю случилось то, что Максим запомнил на всю жизнь.

Был поздний вечер. Бригада вернулась с делянки, усталая, голодная. Максим, как обычно, задержался, проверил инструмент, поговорил с Паном о завтрашнем задании. Возвращался в барак уже в сумерках, когда лагерь затихал и только вышки светились прожекторами.

Он не услышал шагов за спиной. Удар пришёлся в плечо: острая боль пронзила тело, и только потом Максим понял, что его ударили ножом. Второй удар он успел отбить рукой, лезвие полоснуло по предплечью, и тут же нападавший навалился сзади, пытаясь ударить в шею.

— Помогите! заорал Максим, падая в снег.

Нападавший был силен. Он придавил его, нанося удары, но Максим изворачивался, цеплялся за камни, кричал. Из темноты выскочил Кошкин, услышал крики, бежал на звук. Он ударил нападавшего ломом по голове, тот охнул и замер. Кошкин помог Максиму подняться.

— Вы ранены! закричал Кошкин, увидев кровь, которая заливала телогрейку.

— Пустяки, прохрипел Максим, но ноги подкосились и он снова рухнул на землю.

Набежали люди, конвойные. Нападавшего, молодого уголовника, недавно прибывшего в лагерь, скрутили. В кармане у него нашли записку. Ни подписи, ни имени, но Максим понял всё без слов.

— Ежов, прошептал он. Это его рук дело. Последний приказ.Да чтоб он сдох, тварь.

Лазарет: отдельный барак, провонявший йодом, стал его домом на две недели. Доктор умер, лечить было некому, но нашелся фельдшер из новичков, бывший военный медик. Он зашил раны как смог, обработал их, перевязал.

— Повезло вам, товарищ бригадир, сказал он. Нож прошёл в сантиметре от лёгкого. Ещё немного и всё.

— Значит, не судьба, ответил Максим и отвернулся.

Кошкин навещал его каждый день. Приносил баланду, кипяток, подбадривал.

— Выздоравливайте, Егоров. Без вас бригада не тянет.

— А ты на что? Ты же инженер. Мог бы и сам.

— Без вас не могу, тихо сказал Кошкин. Я уже привык, что вы рядом и все решаете.

Максим усмехнулся. В лагере они стали ближе, чем на заводе. Там их разделяли должности, чертежи, планы. Здесь осталась только человеческая привязанность.

Лежать он не привык. Через десять дней, едва зажили швы, он уже был на ногах. Пан, увидев его в строю, только покачал головой:

— Железный ты, Егоров. Не человек, а живучий робот.

— Работать надо, ответил Максим. План не ждёт.

Зима выдалась лютой, но насыпь росла. Кошкин придумал новый способ укладки шпал, и норма снова перевыполнялась. «Пан» прислал благодарность, но Максим уже не ждал наград. Он просто делал своё дело, потому что иначе было нельзя.

1939 год наступил незаметно. Та же тайга, тот же снег, те же вышки с пулемётами. Максим уже отвык от мысли, что когда-нибудь выберется отсюда.

Январское утро выдалось морозным, под пятьдесят. Люди вышли на работу затемно, перекликаясь в темноте. Максим проверял инструмент, когда к нему подбежал запыхавшийся конвойный.

— Е-317, к Пану. Срочно. Живо.

Максим не удивился. Вызывали часто, то за отчётом, то за новой рационализацией. Он пошёл, на ходу застегивая телогрейку.

В конторе было жарко натоплено. Пан сидел за столом, бледный, напряжённый. Рядом с ним незнакомый человек в штатском, но с выправкой военного. В руках у него была папка с грифом «Совершенно секретно».

— Егоров, сказал Пан, не поднимая глаз. Садитесь.

Максим сел. Сердце билось ровно, но внутри всё сжалось. Такие вызовы обычно заканчивались плохо.

— Перед вами, начал незнакомец, работник государственной безопасности Козырев. Я уполномочен объявить решение по вашему делу.

— Слушаю, ответил Максим.

Козырев открыл папку, достал несколько листов, подписанных красными чернилами.

— В ходе следственных мероприятий установлено, что дело в отношении вас, Егоров Максим Сергеевич, было сфабриковано. Диверсия на заводе в Красноярске организована бывшим наркомом внутренних дел Ежовым Николаем Ивановичем, ныне арестованным. В его сейфе обнаружены подлинные документы, подтверждающие вашу невиновность. А также доказательства того, что он отдал приказ о вашем убийстве осенью прошлого года. Слава богу, неудавшийся.

Максим замер. В голове шумело, как в тот день, когда взорвался цех.

— Ежов арестован? переспросил он.

— Да, кивнул Козырев. Его следствие продолжается. Вам выносится полная реабилитация. Вы свободны, товарищ Егоров.

Свободен. Это слово ударило наотмашь. Максим не верил. Не мог поверить. Столько лет ада, столько лет работы на износ, годы смерти, покушений и надежды и вот, просто «свободен».

— А завод? спросил он. Я снова инженер? Я возвращаюсь?

Козырев и Пан переглянулись.

— Все подробности вам сообщат в Красноярске, уклончиво ответил майор. Там вас ждут. Приказ подписан лично товарищем Берией.

Берия. Новый хозяин НКВД. Максим не знал, что и думать. Но выбор был невелик.

— Когда я могу ехать?

— Прямо сейчас. Ваши документы готовы. Вещи… вещей у вас нет, усмехнулся Козырев. — Конвой проводит до станции. Вас ждёт отдельный вагон.

— Отдельный? Максим не поверил.

— Вы свободный человек, товарищ Егоров, повторил майор. И не просто свободный. Ваше имя известно в Москве. Не подведите.

Максим встал. Ноги дрожали, но он заставил себя идти ровно. У двери он обернулся.

— А Кошкин? Михаил Ильич Кошкин? Он тоже невиновен. И он спас мне жизнь. Он должен ехать со мной.

Пан и Козырев снова переглянулись.

— Кошкин? переспросил Пан. Тот, что из Харькова?

— Да. Только он из Красноярска, ранее был из Харькова. Он мой конструктор. Без него завод не запустить.

Козырев полистал бумаги, нашёл какую-то справку.

— Вот его справка. Хорошо. Кошкин тоже реабилитирован. Можете взять его с собой.

Максим вышел. На крыльце он вдохнул морозный воздух полной грудью. Не верилось. Но на душе было легко, как много лет не было.

В бараке он собрал свои нехитрые пожитки: рваную телогрейку, кружку, ложку. (примета такая, чтобы не возвращаться). Кошкин стоял рядом, молчал. Глаза его были мокрыми.

— Мы едем домой, Михаил Ильич, сказал Максим.

— Домой, повторил Кошкин. А что там?

— Увидим.

Прощание с бригадой было коротким. Люди смотрели на него кто с завистью, кто с надеждой. «Кулак» подошёл, молча пожал руку.

— Счастливо, Отец, сказал он. Может, и до нас когда очередь дойдёт.

— Дойдёт, ответил Максим. Держитесь.

Он хотел еще что-то сказать, но слова застряли в горле. Он повернулся и пошёл к воротам, за которыми уже дымил паровоз.

Поезд стоял на тупиковой ветке, товарняк, но для них выделили отдельную теплушку. Не пассажирский вагон, конечно, но чище, чем те, в которых везли сюда. На полу свежая солома, в углу печка-буржуйка. Конвойный принёс хлеб, кружку, термос с кипятком.

— Выезжаете прямо сейчас, сказал он и захлопнул дверь.

Максим и Кошкин сели на нары, прижались друг к другу, чтобы согреться (разумеется плечо к плечу). Поезд дернулся, заскрипел колесами, и тайга поплыла за окном.

Сначала ехали молча. Каждый думал о своём. Максим о Наталье, о детях, о том, как они встретятся. Кошкин о жене, о сыне, о том, что они, наверное, уже считают его погибшим.

— Вы слышали новости? вдруг спросил Кошкин. Война началась?

— Нет, ответил Максим. Ещё нет. Но будет.

— Когда?

— Скоро. Очень скоро.

Поезд шёл на запад. За окном мелькали станции, полустанки, редкие огоньки. Теплушка раскачивалась, печка гудела, и где-то там, впереди, был Красноярск. Завод. Наталья. Ванятка. Новый ребёнок, которого он никогда не видел.

— Что мы будем делать? спросил Кошкин.

— Работать, ответил Максим. Строить танки. Готовиться.

— А нас примут? После лагеря?

— Примут. Мы нужны.

Они замолчали. Поезд тащился медленно, но Максим знал, каждый километр приближает его к дому. И он не опоздает. Не имеет права.

За окном начинался рассвет. Сизый, морозный, с первыми проблесками солнца. Максим смотрел на него и чувствовал, как сердце наполняется надеждой.

Он возвращался. Не героем, не мучеником, просто человеком, который выжил, чтобы сделать то, ради чего появился здесь.

А впереди была война. Но это уже совсем другая история.