За окном штабного домика действительно светило солнце, птицы пели, где-то в лесу стучал дятел. День обещал быть жарким.

— Сколько времени? — спросил он.

— Восемь. Ты проспал почти три часа. Хватит.

На улице уже кипела жизнь. Солдаты таскали ящики со снарядами, Соболев и Дроздов размечали мишенное поле, Кузьмин возился с инструментом у ангара. Кошкин сидел на бревне и пил чай.

— Ну что, Михаил Ильич, — сказал Максим, — не терпится?

— Есть немного, — ответил тот. — Три года ждали.

После второго завтрака, каши с тушёнкой и сладкого чая, Максим собрал всех у ангара. Сказал коротко:

— Сегодня первый выезд. Технический. Без стрельбы, только ходовая. Проверим, как танк ведёт себя на трассе, как работают двигатель, подвеска, тормоза. Если всё пройдёт нормально, то завтра начнём стрельбы.

— А если нет? — спросил кто-то из солдат.

— Будем чинить. На то и испытания.

Ангар открыли. Танк стоял на бетонном полу, чумазый после ночной дороги, покрытый слоем пыли. Максим приказал обтереть его, проверить уровень масла, охлаждающей жидкости, давление в шинах (шутка, конечно, — гусеницы), но солдаты не поняли юмора.

— Шучу, — сказал Максим. — Гусеницы осмотреть, траки подтянуть.

Пётр, механик-водитель, полез под днище. Вернулся через минуту.

— Всё в порядке, — доложил он. — Гусеницы не провисли, траки целы.

— Заводи.

Пётр забрался в танк, нажал на стартер. Дизель заурчал, выхлопная труба выбросила клуб сизого дыма. Максим слушал, приложив ухо к броне. Двигатель работал ровно, без перебоев.

— Глуши, — сказал он.

Тишина.

— Кузьмин, — обратился он к инженеру, — как тебе?

— Нормально, — ответил тот. — Но вибрация на холостых выше, чем в прошлый раз. Может, крепления ослабли.

— Проверь.

Кузьмин полез в моторный отсек с ключами. Через десять минут вернулся.

— Всё затянуто. Вибрация, видно, от двигателя. Будем считать, что это норма.

— Принимаю, — сказал Максим. — Пётр, заводи. Выезжаем.

Танк выкатили из ангара. Солнце осветило его броню, и Максим на мгновение зажмурился — так красиво блестела свежая краска. Пётр дал газ, и машина медленно покатила к трассе.

Трасса была размечена флажками. Песчаные участки, глинистые, каменистые, овраги, подъёмы, спуски, всё, как задумано. Максим сидел в башне, рядом с ним Соколов, который должен был записывать показания приборов. Кузьмин и Козырев стояли на наблюдательной вышке с секундомерами.

— Поехали, — сказал Максим по внутренней связи (пока только наушники, без радио, но Соколов уже работал над этим).

Пётр тронул рычаги. Танк разогнался, поднимая облако пыли. Первые сто метров песок. Машина шла ровно, без рывков.

— Хорошо, — сказал Максим.

— Давление масла в норме, — доложил Соколов, глядя на приборы. — Температура — пятьдесят.

— Записывай.

Танк въехал на глинистый участок. Глина была сухой, но скользкой, вчера прошёл дождь, и верхний слой ещё не просох. Пётр сбавил скорость, чтобы не занести.

— Сцепление нормальное, — сказал он. — Не буксует.

— Давай дальше.

На подъёме двигатель взревел, танк замедлился, но не заглох. Максим чувствовал, как корпус напрягается, как трансмиссия передаёт усилие на гусеницы.

— Обороты? — спросил он.

— Тысяча восемьсот, — ответил Соколов.

— Норма.

Танк взобрался на вершину, потом начал спуск. Пётр притормозил, проверил тормоза.

— Держат, — сказал он.

— Хорошо.

На каменистом участке началась тряска. Максим вцепился в поручни, чтобы не удариться головой о броню. Соколов, не привыкший к таким нагрузкам, побледнел, но продолжал записывать.

— Всё нормально? — крикнул Максим.

— Нормально, — ответил тот, хотя по голосу было слышно, что не очень.

— Терпи.

Танк прошёл полный круг, около десяти километров за двадцать минут. Максим приказал остановиться у старта. Вылез, осмотрел ходовую. Гусеницы были целы, катки не разболтались, ничего не текло.

— Кузьмин! — крикнул он. — Твоё мнение?

— Подвеска работает, — ответил тот с вышки. — Но на каменистом участке слишком жёсткая. Надо бы амортизаторы поменять.

— Учту.

Второй круг прошёл быстрее, за восемнадцать минут. Максим попросил Петра увеличить скорость на прямых участках. Танк разгонялся до сорока километров в час, пыль стояла столбом.

— Не гони, — сказал Максим. — Двигатель новый, не обкатанный.

— Понял, — ответил Пётр.

На третьем круге случилась неприятность. На подъёме, когда двигатель работал на пределе, из-под капота повалил пар. Максим тут же скомандовал остановиться.

— Что там?

— Кипит, — ответил Пётр, вылезая из люка. — Радиатор, наверное.

Кузьмин подбежал, открыл капот. Из радиатора действительно шёл пар, вокруг было влажно.

— Течь, — сказал он, осмотрев патрубки. — Хомуты ослабли. И жидкость низкого качества, закипает рано.

— Меняй, — сказал Максим. — Есть запасная?

— Есть, в грузовике.

Пока Кузьмин и солдаты меняли патрубки и заливали новую воду, Максим сидел на подножке, курил и думал. Такие мелочи это норма для первого выезда. Главное, что танк едет.

— Готово, — сказал Кузьмин через полчаса.

— Заводи.

Пётр завёл двигатель. Пара не было.

— Поехали.

Четвёртый круг прошёл без замечаний. На пятом решили проверить торможение на спуске. Пётр разогнал танк до тридцати, потом резко нажал на тормоза. Машина замерла, но гусеницы проскользили по глине несколько метров.

— Держит, — сказал Пётр. — Но не мгновенно.

— Привыкай, — ответил Максим. — Это не легковушка.

К обеду, когда солнце поднялось в зенит, решили сделать перерыв. Танк загнали в тень, осмотрели ещё раз. Ничего критического не нашли.

— Егоров, — сказал Козырев, спускаясь с вышки, — впечатляет.

— Не впечатляет, а работает, — ответил Максим. — Но до серии ещё далеко.

— Сколько?

— Если каждый день будем выезжать, через месяц сможем дать рекомендации для завода.

— Месяц — это много.

— Лучше месяц сейчас, чем тысячи убитых потом.

После обеда Максим приказал провести ещё два круга, но уже на повышенной скорости. На последнем, седьмом, танк разогнался до пятидесяти километров в час. Пыль стояла так, что не было видно ни вышки, ни леса. Максим держался за поручни, Соколов за приборную панель.

— Сбрось, — сказал Максим. — Хватит.

Пётр сбавил газ, танк остановился. Максим вылез, пошатываясь. Голова кружилась.

— Нормально, — сказал он. — В боевой обстановке такие скорости не нужны.

— А какие нужны? — спросил Пётр.

— Двадцать-тридцать. Этого хватит, чтобы обойти врага.

Вечером, когда солнце начало садиться, Максим собрал всех у ангара. Подвёл итоги.

— Танк едет, — сказал он. — Но есть замечания: вибрация, жёсткая подвеска, ненадёжные хомуты. Это поправимо. Завтра стрельбы. Готовьте снаряды, мишени, прицелы. Соколов, проверь оптику. Кузьмин, займись ходовой. Пётр, отдохни, завтра нужен свежим.

Все разошлись. Максим остался у ангара, смотрел на танк. Он стоял, чумазый, уставший, но живой.

— Егоров, — окликнул Козырев, — ты чего не идёшь?

— Думаю, — ответил Максим. — Всё ли мы предусмотрели.

— Предусмотреть всё нельзя. Война покажет.

— Война покажет, — повторил Максим. — Но мы должны успеть до войны.

— Успеем.

Максим кивнул, пошёл в штабной домик. Ночью ему не спалось. Он слышал, как за стенкой переговариваются солдаты, как где-то в лесу ухает сова. Думал о Наталье, о детях, о том, что завтра — первый выстрел. И о том, что через несколько дней начнётся война в Европе.

Он закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.